— Да, в общем, своим чередом, — я сунул в рот тонкую сигарету и вернулся на место.
— Он теперь не только одевается, но и говорит, как педик, — возмутился Филипп. — Что это ещё за черёд такой?
— Джентльмены, — говорю, — оставляют свою личную жизнь при себе.
— Джентльмены — да, но от тебя мы ждём всех скабрёзных подробностей.
— Боже мой, почему вы не могли обсудить своё грязное бельё без меня?.. — проворчала Аня, также закуривая сигарету и придвигаясь поближе.
Я рассказал им про Майю. Рассказал тезисно, телеграфным стилем, избежав желаемой всеми демонстрации грязного белья.
— Зачем ты связался с этой психопаткой? — раздражилась Кира ещё в начале моего рассказа, но, чтобы высказаться, подождала до конца. Я только пожал плечами.
— Люблю психопаток… — вставил замечание Фил. Филипп всех любил.
— Нет, она ведь реальная сумасшедшая, — настаивала Кира на своём, — запросто может взрезать вены и броситься, как Филушка-дурачок, из окошка.
— Крэйзи, крэйзи, бэйби, — пропел Фил вкрадчивым дурным голосом, возложив руку себе на промежность.
— А чего бросаться-то? — возмутился я. — Ведь не было же ничего ТАКОВО!
Я особенно подчеркнул слово «таково», хотя сам не очень понимал, какого «такого» у нас с ней не было.
…Мы уже прижимались друг к другу голыми горячими телами, когда она прошептала мне в ухо, тяжело привстав на локтях: «Ты любишь меня, Андрей?» Я резко слез с неё, встал, принялся одеваться, злой. «Подожди, нет, нет, мне всё равно…» — несла она заполошный бред, хватаясь рукой за штанину, не давая надеть… Я прошёлся по комнате, но потом всё-таки вернулся к ней. Мы продолжили на том месте, где остановились. «Но ты ведь любишь меня, скажи, пожалуйста, что любишь, просто скажи…» «Ох, ладно, будем считать, я тебя люблю…» — сдался я, находясь уже целиком во власти своего либидо. И потом уже всё произошло.
— Слушайте, — сказал я, сглотнув обильную слюну, — было много вина. Молодые парень и девушка, одни в пустой квартире… Много вина, опять же.
— Но ты уверен, что она поняла всё правильно? — продолжала наседать на меня угрюмая Кира.
— Конечно же… наверное, — я поднялся. Немного закружилась голова.
— А не пора ли нам поесть? — встрепенулся полудремавший во время нашего разговора Вадим. В наступившей после вопроса тишине у Филиппа выразительно заурчал живот. Есть, и правда, было самое время.
Казалось, спускались мы очень долго, целый день, потому что когда мы топтались на крыше, было ещё светло, а на крыльце оказалось, что уже вечер и машины стояли на шоссе глухой и шумливой (водители будто нажимали разом на все свои гудки и клаксоны) пробкой.
Мы направились наугад, в обратную пробке сторону.
Филипп настойчиво предлагал нам зайти в маленький стеклянный магазин на углу и купить всего, что душа и желудок просили, а потом отправиться со всем этим добром в ближайшие дворы. Предложение было отвергнуто, никто из нас не любил есть и пить во дворе да и к чему сидеть на улице, когда есть деньги?
И мы начали наше бессмысленное кружение. Мы шли по Садовому кольцу. Из фиолетовой вечерней дымки выплывали одно за другим злачные места, освещённые изнутри бледными лампами. Завидев пивную или рюмочную, Филипп начинал жалобно скулить, как пудель с передавленной лапой, и влёк нас туда всеми силами. Но мы были тверды и бесстрастны. Мы не желали опьяняться как попало, среди неопрятной черни, вливая в горло мерзкую водку. Душа стремилась к приятным напиткам и интерьерам, и готова была для их обретения ещё терпеть и терпеть. И мы шли дальше. Но Филипп всё скулил и ныл, а потом и вовсе не выдержал, уселся прямо на тротуаре.
«Я хочу водки, — пояснил он нам свой радикальный поступок. — Ни шага больше не сделаю без водки». Уселся расчётливо, прямо напротив магазина. Люди, выходившие из него, смотрели на Филиппа ласково-понимающе. Тяжело вздохнув, я вручил ему две мятые купюры, и Филипп не поленился сделать ещё 50–60 шагов без водки, чтобы её заполучить. На эти деньги он умудрился выйти хрустя сухарями, воняя копчёным сыром и вливая в себя тёмное пиво. Пол-литра также, разумеется, были при нём, вульгарно торча из кармана.
— Ну что, доволен, жирная ты salop?
— Доволен, доволен, — мурлыкал Фил, похрустывая.
Мы свернули с шоссе и пошли по длинной пешеходной улице, странно петляющей и доходящей в итоге до самого Кремля. Сначала мы прошли через фасад этой улицы из низких барочных домов, бежевых, салатовых и жёлтых, с печными трубами и железными наклейками мемориальных досок. За фасадом тянулся отрезок из панелек позднего социализма — среди них мелькнуло два или три тусклых силуэта недействующих НИИ. Типовые постройки сменились монолитным печальным забором в четырёхметровую высоту, увенчанным кольцами ржавых шипов. Забор оборвался резко, и из темноты внезапно шагнул на нас ветхий деревянный дом — двухэтажный, дощатый, и свежевыкрашенный. В этом доме, согласно табличке, некоторую часть своей жизни зачем-то проживал Толстой, Лев Николаевич. «Куда вы меня привели? Что же это такое?» — начала волноваться Йоко-Аня, испугавшаяся, вероятно, что её обманом заманили в дом-музей на экскурсию.