Мы молчали, не реагируя ни на что, и продолжали движение. Сколько километров было пройдено нами вот так, в бессистемных скитаниях по Москве, без ориентира и смысла, в медитативной тишине, прерываемой только шелестом шин и глухими вскриками из подворотен! В большинстве случаев наши скитания так и не заканчивались ничем, и мы просто расходились кто куда, разбредались по разным метрополитеновым веткам. Однако сейчас нам уже очень сильно хотелось есть, и силы наши были уже на исходе. Требовался перевал. По счастью, спасительной звездой замаячила вдалеке сводчатая буковка «М», что означало — «Макдональдс». Желудок радостно сжался при мысли об округлом и пышном, как красивая грудь, бургере с жирной котлеткой. Мы заказали по два таких, картошку с соусом и по холодному чаю. Филипп потихоньку подлил в него своей водки.
Некоторое время мы прислушивались только к сосредоточенному чавканью собственных челюстей. Желудок радостно булькал, кряхтел и постукивал. Его, желудочный, сок обволакивает неуничтожимую канцерогенную гадость с воодушевлением. Хотя с чего я взял, что с воодушевлением, может он громко проклинал меня, корчась в предсмертных муках. Недавно в научно-популярном журнале я прочитал про молодую женщину, которая случайно забыла на даче недоеденный чизбургер. Так получилась, что она не появлялась на даче 4 года. А потом приехала, и чизбургер лежал на месте. Как ни в чём не бывало. Только холодный.
Я отёр губы салфеткой и отправился в туалет. Бурно пузырилась в ладонях тёплая вода. Умыл ею лицо, шею — вода мочила воротник, весело бежала по спине, неостановимая. Мокрый, я долго смотрел на себя, прислушивался к себе, пока не услышал вдруг гаденькую нотку, которую кто-то также гаденько, один корявым пальцем наигрывал в голове. Я закрыл глаза и услышал ещё две-три нотки, такие же гаденькие, и вместе они мигом образовали просто-таки гнусную мелодийку, на мотив детской песенки про кузнечика, что сидел в траве. Сами собой подобрались к мелодийке и слова: «Как же, как же, как же… не стыдно тварь тебе…».
Где-то за пределами моего организма, но в то же время и внутри меня — «в нижней части своей души», определил я это место, руководствуясь интуицией — я почувствовал неприятную тяжесть, как будто кто-то кучу наложил на самое дно этой самой души, моей души, прекрасной и бессмертной. В бессильной злобе я погрозил этим вандалам кулаком в зеркало и вернулся назад. Снова нужно пить, скорее пить, много пить, сейчас же, немедленно.
И мы отправились пить. Конечная цель нашего путешествия оказалась уже совсем неподалёку. Только мы пересекли голый сквер, как впереди замаячил пятачок незаасфальтрованной земли в рассеянном круге света. Не попав в этот круг, стоял особняк, дряхлый и неприметный. Под сводами окон, приблизившись, мы различили лепные фигуры разной степени оголённости. У этих фигур явно не хватало некоторых частей их гипсовых тел — время безжалостно откололо их носы, груди, ноги, пальцы, вероятно, фаллосы.
За углом дома чернела разрисованная неизвестными художниками арка. Мы пошли туда. Там, в волнующей черноте, под разбитым уличным фонарём имелась массивная металлическая дверь, без вывески и каких-либо обозначений. Только на запотевшее окно был наклеен четырёхугольный лист, сложенный пополам, на котором большими буквами было выведено старательно и крупно: «ВЫ ВСЕ БОЛЬНЫЕ УБЛЮДКИ». И три восклицательных знака. И грустный смайлик.
У входа стояла субтильная молодёжь, одетая в конверсы и лёгкие кислотных расцветок куртки. Вместо того, чтобы сурово курить, они улыбались и при помощи своих «Эппл»-устройств, ебошили луки.
Вадик с трудом приоткрыл дверь, и мы просочились внутрь. Спустились по лестнице к сидящей на шатких стульях охране. Они посмотрели на нас равнодушно, обмылками глаз, которые не раздражил даже Фил с торчащей из штанов водкой. Впрочем, её он слегка замаскировал глухо застёгнутой на все молнии и пуговицы курткой. Очереди у входа не было, зато очередь начиналась сразу же внутри. Очередь к бару, очередь к танцполу, очередь в туалет. Очередь, чтобы просто постоять у стеночки, рассеяно глядя по сторонам.