— Ну и что, долго ты будешь на меня пялиться? — хмуро поинтересовался парень.
— Ох, прости, — сказал я, отворачиваясь.
— Я тут вообще-то пытаюсь читать… — и отложил книгу. Наклонился ко мне.
— Знаешь, что меня больше всего раздражает в людях?
О нет, испугался я, предчувствуя философский спор. Нужно было сейчас же спасаться, бежать, но бежать не было сил. И я попытался остановить неизбежное словом.
— Слушай, — сказал я. — Давай я просто отвернусь, и мы сделаем вид…
— Я ненавижу, когда люди вот так просто пялятся, — прервал меня парень зло. — Глупее занятия просто нет. Дай угадаю, тебе же всё равно, куда смотреть? Ну, скажи, всё равно, так ведь? Не обижайся, но, скорее всего, ты просто очередной придурок, подыхающий от скуки, которому просто нужно хоть чем-то себя занять.
— Полегче…
— Такие, как ты, всё сидят, грея жопы, и смотрят, и ждут, когда что-нибудь произойдёт. Что-то ведь должно происходить, постоянно. Неважно что: крушение зданий, футбол, перевыборы. Если ничего не происходит в квартире и в телевизоре, ты или подобное тебе человеческое существо вылезает наружу. Идёт в театр, в цирк, в картинную галерею. Сидит, смотрит, хлопает, ковыряется в носу. Какая радость! Зачем, ради чего это всё? Не всё ли вам равно, куда уставиться? Посмотрите, кричите вы, картина Караваджо! Посмотрите, как Шнур показывает нам хуй! Посмотрите, как эвакуатор забирает машины. Посмотрите, как на заднем дворе человек умирает, посмотрите, как он блюёт! Нам всё интересно, лишь бы глаза вытаращить. А всё это зачем, не знаешь?
— Нет.
— А я скажу, — пригрозил мне мой собеседник. И продолжил: — Человечеству нужно хоть на какое-то время отвлечься от бессмысленности своего насекомого, имбецильного существования. Отвлечься хоть на секунду от осознания того, что все вы — червяки, гной из прыща, ничтожества.
— Вот ты, — тут он ткнул меня пальцем в грудь, наклонился ещё ближе, дыша табаком и плесенью. — Зачем ты тащился через весь город сюда, а, зачем? Чтобы смотреть, как незнакомый тебе человек просто читает книгу? Чтобы изводить меня своим бестолковым взглядом и ждать, что же произойдёт? А ничего не произойдёт, НИ-ЧЕ-ГО!
И он снова взялся за книгу и снова стал читать. Вернее, уткнул глаза в привычную, всё так и не преодолённую строчку. Он замолчал, но его голос продолжал звучать у меня в голове. Он произносил слова негромко, но старательно, сосредоточенно их артикулируя. Как будто каждую букву он вырезал губами и ртом из плохо подающейся плотной материи. Ещё у него была борода, но не было усов. Борода была разноцветная, чёрно-рыжеватая, с белёсым островком на ней, под губой. И шляпа. Шляпа лежала на столе.
Повеяло потом, алкоголем и копчёным сыром. Подошёл Филипп.
— Ну, как дела? — спросил он, посмотрев на нас обоих.
— Тебе насрать на мои дела, и на его тоже, — сообщил парень с разноцветной бородой, не глядя ни на меня, ни Фила.
— Это кто такой? — спросил Фил с вызовом.
Я пожал плечами, допил свой коктейль, позвал бармена, чтобы заказать ещё. Он не услышал.
— Разговоры… — продолжал бородатый. — Смотрины и разговоры — вот два излюбленных занятия для бездарных умов. Вы приходите говорить и таращить глаза сюда, в бары, специально, чтобы любоваться такими же, как вы, бракованными изделиями природы, и обмениваться друг с другом своими банальными глупостями под грохот музыки, который, о, вы втайне рассчитываете на это, заглушит их все, целиком.
И снова вернулся к своей книге, довольный собой.
— Можно, я ударю его головой об стол? — попросил Филипп.
— Будь так любезен.
Филипп двинулся на него.
— Отлезь от меня, животное! — бородатый брезгливо сомкнул губы, но на всякий случай встал. Намечалась драка.
— Мне, пожалуйста, один Лонг-Айленд, — сказал я бармену, поймав его за рукав. Он рассеяно кивнул и пошёл наливать кому-то пиво.
Тем временем эти двое принялись неумело бороться. Филипп попытался ухватить бородача за горло, но вместо этого попал ему пальцем в глаз.
— Ты что творишь, обезьяна! — закричал бородач, хватаясь за лицо.
— Прости, друг, я хотел схватить тебя за шею…
— Ты ослепил меня, лишил меня глаза…
Бармен поставил передо мной коктейль. Скользнул по вяло дерущимся своим взглядом и ушёл на другой конец стойки. Я достал из стакана трубочку и положил перед собой. Крупные куски льда, как буйки, качались на поверхности в тёмной, лимонного оттенка жидкости. Внезапно я почувствовал, что не хочу его пить, не хочу смотреть, как эти двое вяло дерутся и утешают друг друга, как бармен смотрит на меня глупым тоскливым взглядом, как вокруг разнообразно корчатся сотни вспотевших, энергичных тел.