Я поставил на стол купленный на последние совместные деньги вермут. Анатольич одобрил вермут сдержанным кивком и залез в холодильник. В холодильнике у художника-традиционалиста Анатольича всегда было только овсяное печенье. Время от времени появлялась морковь, нарезанная селёдка в уксусе, колбасный сыр. Но сегодня — только печенье.
Ребята расселись за столом. Анатольич выставил замусоленные рюмки и поманил меня корявым пальцем. Мы поднялись на второй этаж, по крутой лестнице, также запруженной холстами. Поперёк входа на второй этаж стояла обычная на вид железная решётка.
— 17 век, — сказал Анатольич горделиво, погладив решётку трепетной ладонью. — Упёр из Института Искусствоведения. Она им всё равно на хуй не сдалась, не ценят, понимаешь, реликвию, гондоны.
Он включил свет, но светлее не стало. Пол скрипел под ногами: в широких расщелинах между досками можно было разглядеть головы Вадима и Йоко-Ани. Я не слышал, но видел, как они переругиваются, сидя за столом. Вадим пытался подлить себе вермута, Йоко-Аня пыталась ему воспрепятствовать, хотя и без должного рвения.
— Прости, Анатольич, что без предупреждения… — начал я.
— Это в последний раз, — сказал он строго, сняв халат. — Ключ положишь под кактус, как обычно (разбитая кадка с кактусом стояла в прихожей, на окне), — и помни три главных правила…
— Не блевать, не есть печенье, не приписывать матерных слов к картинам… — привычно продекламировал я.
— Никаких! Понял?
— Этого больше не повторится!
— И да, не блевать. Смотри за этим сраным эстетом, Вадимом, в оба. Мне не нравится его вид…
— Я присмотрю за ним, босс.
— Ладно, — Анатольич с трудом влез в кальсоны, потом в джинсы, которые были ему малы. — Развлекайтесь там… вчетвером.
Анатольич осклабился и одел косуху прямо на голое тело. Я спустился вниз.
— Всё в порядке? — Нина послала мне неслышный сигнал, тронув за плечо.
— В полном, — ответил я вслух, наливая полный бокал вермута.
— Чего? — оживился Вадик.
— В полном, говорю. Порядке. Всё.
— А это вообще нормально, выгонять пожилого человека среди ночи? — заволновалась Йоко-Аня, выйдя вдруг из пьяного полусна.
— Ему есть куда идти. И потом, он должен мне…
Останавливаться на этом не будем, это другая история, Анатольичу неприятная.
— И потом, он не пожилой, — вступился за художника Вадик. — Анатольич бы обиделся, если бы услышал тебя. Он у нас вечно молодой и вечно пьяный. Как Дориан Грей.
Нина прыснула. Я подлил вермута и ей. Мы выпили все, не заметив, как Анатольич скромно удалился, прикрыв за собой дверь. Услышав её тихий стук, я всё же испытал к художнику-традиционалисту некоторое сочувствие. Всё-таки это был одинокий человек, пожилой, хотя его одиночество и зрелые лета всё же отчасти были компенсированы официальным успехом и двумя жилыми площадями в пределах московского центра (он как раз сейчас перемещался из художественной мансарды в свою обычную двухкомнатную квартиру в Казарменном переулке). Ни одну из этих площадей Анатольич не сдавал, значит, и финансовые дела его были не так плохи. И всё же, и всё же…
Во времена своей молодости Анатольич, судя по всему, был подвержен общеизвестному заблуждению о том, что якобы девушки всех возрастов питают особенную слабость к художественным натурам — музыкантам, поэтам и живописцам. Для верности он избрал сразу две художественные профессии, однако и здесь, и там, и как подпольный музыкант, и как официальный художник, он терпел на женском фронте фиаско. Несмотря на то, что Анатольич всё время бывал там, где, как снежинки, крутились во множестве молоденькие девушки, ни одна из них не оседала из этого кружения от него поблизости. Только однажды я видел Анатольича в компании женщин, причём сразу трёх. Дело происходило в одном из богемных дешёвых клубов. Анатольич тогда был пьян и говорлив и вообще имел вид чрезвычайно самодовольный. Он звал нас всех на свою мансарду и великодушно предлагал мне поочерёдно каждую из своих спутниц, но я ясно видел, что он не владел ими, что женщины эти не собираются спать ни с ним, ни со мной. И вообще, они оказались рядом с ним по ошибке и теперь ненавидели всё вокруг и мечтали о побеге…