Вадим, между тем, побледнел настолько, что на лице его выступила вся кровеносная система. Я же от очередной порции вермута окончательно протрезвел. Нельзя сказать, что алкоголь выветрился от быстрых перемещений по морозному воздуху, нет, мёртвым грузом он лежал внутри, не опьяняя и не грея, а только измождая меня. Вадимов же груз был отнюдь не мёртв, он шевелился, ел его изнутри, всё настойчивее просясь наружу, — это его, груза, намерение было отчётливо заметно на теперь уже не бледном, а позеленевшем лице. Но Вадим пил, продолжал пить. Аня молчала, тупо уставясь на нас: Нина под столом гладила меня по ноге, игриво, двумя пальчиками. Я бодрился как мог, шептал ей на ухо непристойности, впрочем, довольно вялые и безыскусные.
— Как поживает Артём? — грубо вклинилась посреди очередной непристойности Йоко-Аня.
Нина сосредоточенно потёрла носик, едва заметно напрягшись, но не отстранившись от меня.
— Артём… Честно говоря, я даже… сегодня, кажется, у него опять поэтические чтения…
— Опять? — удивился я.
— Да, он читает стихи несколько раз в неделю, в университетах, домах культуры, юношеской библиотеке… — везде, где ему позволяют. И новые, почти всякий раз.
Я так восхитился и ужаснулся масштабам поэтического дарования Артёма, что неожиданно для себя укусил Нину за оголившееся плечико. Она вздрогнула от неожиданности и одёрнула кофту.
— Хотя бы раз сходили на эти его… как там их… чтения, — сказала Аня, смотря на Вадима, но обращаясь к нему и ко мне. — Человек, вон, ни одного вашего выступления дурацкого не пропустил.
— Надо бы… — выдавил из себя Вадим, отставив от себя полупустой стакан. Сдался. Мы ещё немного посидели все вместе, без слов, ожидая чего-то, среди овсяного печенья, которое Анатольич запретил нам есть. Я повертел запретный плод в руке и отложил его на место, без сожаления. Мастерская Анатольича пахла чем угодно — сыростью, старой колбасой, красками. По-прежнему стойкий фруктовый запах источала Нина. Я, своего запаха не чувствуя, прижимался к ней. Йоко-Аня что-то уютно бурчала, рассохшиеся ставни бурчали тоже, жаловались, когда по ним прицельно бил уличный ветер.
Мы поднялись с Ниной наверх по скрипучей лестнице: я шёл за ней, спокойно изучая её ноги, попу и спину, интенсивно двигавшиеся под одеждой. Я стряхнул с тахты Анатольича какие-то тряпки, распахнул окно.
— Как красиво, — сообщила мне Нина, осторожно, как зверёк, подойдя к нему.
В окне можно было видеть крышу, пруды, вычурно-роскошное старинное здание через дорогу, служившее в прежние времена то ли гостиницей, то ли публичным домом. Я согласился. Бросил куртки на спинку стула, залез с ногами на тахту, закурил. У нас ещё оставался вермут, который я разлил по нашим бокалам. Нине я налил больше, чем себе. Она включила маленький переносной телевизор, который я прежде не замечал, и села рядом. На экране возник чёрно-белый и постаревший Клинт Иствуд в тренировочном костюме. Боксёрские перчатки висели у него на плечах. Он смотрелся величественно, как античный герой.
Какое-то время мы просто сидели и наблюдали, как Клинт Иствуд делает, одна за другой, мужественные гримасы, при этом вытирая лицо сухим полотенцем и поправляя не вполне героические, мешковатые спортивные штаны, а потом я обнял Нину и приблизился к ней, чтобы поцеловать. Она чуть отклонилась, играя, и неожиданно лизнула меня в щёку, и правда, совсем как зверёк.
— Ты сладкий, — сказала она.
— Что значит сладкий? Почему сладкий? — я вдруг отчего-то очень встревожился, даже отодвинулся от нее.
— Сладкий, и все, — она развела руками, мол, не поделаешь тут ничего, не понять, а смириться надо.
— Но сладкий — это же хорошо, да? — допытывался я. — Сладкий, как сахарная вата?
Нина еще погримасничала, а потом, придвинувшись ко мне сама, упала головой на плечо, зевнула.
— Я не знаю… — выговорила она, зевнув снова. Непонятно было, относилось ее незнание персонально ко мне, к моей «сладости», или незнание относилось ко всей происходившей в мастерской Анатольича ситуации.
Мы легли на тахту, двумя отдельными чужими телами, ноги на полу, смотрели в потолок, темный от водяных подтёков. Нина раскинула руки широко, привыкшая, видимо, спать одна, на широкой кровати, угодила мне в лицо раскрытой ладонью. Я зажмурился, выругавшись неслышно.
— Почитай мне стихи, а?.. — попросила Нина, убрав с моего лица руку.
«Мало тебе, что ли, поэтических чтений?» — подумал я, слегка раздражаясь.
— Не хочешь — не читай, — пробормотала она обиженно, откатившись на край тахты, повернувшись спиной. Вероятно, я произнёс этот риторический вопрос вслух…