У меня при себе не было ни рюкзака, ни ещё более приличествующей случаю спортивной сумки. Все прихваченные с собой вещи — тяжёлые баскетбольные кроссовки, пыльные шорты, футболку и полотенце, я запихал во вздувающийся чёрный полиэтиленовый пакет. Казалось, я взял всё необходимое, но нет, самое важное — сменные носки, всё же были позабыты.
Мысли об этой промашке несколько омрачали нашу солнечную прогулку.
— Мне кажется, теперь я полюбила лилии, — говорила тем временем Наргиз, переместив рюкзачок с натёртого неудобными верёвками плеча в свободно покачивающуюся при ходьбе руку. — Цветок распустился, и теперь по всей квартире такой невообразимый аромат… Подходишь к входной двери, а там запах, как в оранжерее…
«Лилии знают своё дело», — цинично подумал я, сразу же устыдив себя в этом цинизме.
— Правда, братьям и отцу это не очень нравится… — усмехнулась она.
Я попросил её рассказать о братьях. Попросил не из интереса, а просто из вежливости, и уже на третьей минуте её монолога, как водится, потерял нить — своевольные мысли разбежались в разные стороны, как тараканы, и я шёл, уже не соображая, не думая ни о чём. Ускользающим сознанием успел ухватить, что старший из братьев вроде бы был банкиром, работал с «ценными бумагами». Знать бы, что это за ценные бумаги такие, помню, ещё тоскливо подумал я.
Наргиз в солнечных лучах была убедительно красива: мужчины, проходившие мимо, поворачивались, не могли не повернуться, даже если шли с другими женщинами. Мне это было, конечно, приятно, Наргиз же ничего не замечала или делала такой вид, и всё,, говорила, понапрасну расходуя слова.
Насыпная дорога стала спускаться вниз, мимо усохших яблонь с разукрашенными в белый цвет основаниями. Яблони были скрючены, но цепки, как старухи, хватая нас своими опустившимися низко ветками. Насыпь кончилась, и мы вышли на пустырь, овеваемый всеми ветрами. Часть пустыря, охваченная железным забором, стояла в бетонных руинах — на этом месте раньше была заброшенная больница, привлекавшая самых маргинальных моих сверстников.
Здесь сверстники, по разным слухам, кололись, занимались умерщвлением бездомных животных, преклонениям тёмным мистическим силам, а также людоедством и содомией. Недавнее здание было снесено и теперь на его месте грозились воздвигнуть очередной торговый или бизнес-центр. Справа от пустыря начиналась асфальтированная дорога, ведшая к спортивному стадиону, где и располагались крытые грунтовые корты, к которым мы следовали.
При входе на стадион стояла касса-будка с неотделимой от неё советской бабушкой, такой отёчной, но крепкой советской кассиршей, которая принципиально не совершает никаких операций, предварительно не обхамив. А операции эти сопровождались отнюдь не советскими, а вполне себе звериными капиталистическими тратами. За право уединиться на корте с парочкой теннисных мячей взимались серьёзные деньги.
Удручённый теперь не только отсутствием сменных носков, но и непредвиденными тратами, я понуро проследовал в мужскую раздевалку. Помимо меня, там уже находился пожилой мужчина с отвисшим волосатым животом. Голый, он не торопился прикрыть мясистое, насухо вытертое полотенцем тело. Я осторожно проследовал мимо него, едва не соприкоснувшись спинами (проход в раздевалке был узок), и быстро переменил одежду. Придирчиво посмотрел на свои тощие как палки, но не менее волосатые, чем у моего соседа, ноги.
Меня посетило нехорошее предчувствие. Я подумал о том, что совершенно напрасно пошёл на поводу у Наргиз, желавшей подвижных игр. Оторванный от привычной атмосферы, я ощущал тревогу.
Как глупая собачонка, бегать туда и сюда за мячом, вывесив мокрый язык, обнимать соперницу сзади, якобы обучая правильной постановке ракетки, поощрительно хлопать соперницу по попе, ну, и другими пошлыми спортивными способами входить в мануальный контакт — всё это была не моя стихия. Гораздо приятнее было бы сидеть или стоять в таинственной темноте бара, и, уютно придвинувшись друг к другу, поглощать спиртные напитки в бесконтрольном количестве. Про каждый из этих напитков, пока я был бы ещё в сознании, я мог бы рассказать любопытный факт, расцветив речь философскими и искусствоведческими аллюзиями. А войти в мануальный контакт можно было следующим способом, очень просто: обнявшись, шататься по мрачным переулкам, распевая громкие, неумные, но вечные песни о смерти и о любви, и не невзначай, а вполне открыто прижимать к себе тело не соперницы, но союзницы.