Подождав, пока разноцветные бумажки превратятся в пепел, я устроился у окна. Кто-то тренировался на детской площадке, но в этот раз это был не Митя, а бодрый сухощавый старик в шапке с помпоном и вязаном свитере а-ля Хемингуэй. Он делал резкие выпады ногами, расставив руки на разноцветные рёбра рамки для лазания собак и детей. Облезлый ворон любовался на старика, на некоторое время отвлекшись от поедания собачьего кала. Я вспомнил о своей трапезе. Подскочил к сковороде, смахнув её с огня, но было поздно: яичница была обуглена, крепко приварена к стальному дну. Теперь следовало потратить немало сил, чтобы её очистить, но сил не было, не было и желания, поэтому сковорода была брошена остывать в переполненную раковину.
Я накрылся с головой одеялом и закрыл глаза. Под полом снова раздавался загадочный, бесцеремонный шум. Я поднялся с дивана и включил свет. Шум снова стих. Не находя в себе смелости заглянуть в зияющую дыру, я перетащил поближе к дивану письменный стол, перевернул вверх ногами и закрыл им пропасть. Поставил сверху него, на всякий случай, дедов стёршийся по углам чемодан. Вернулся обратно.
Теперь я представлял себе под полом не волшебных гномов, а нечто омерзительное, даже более омерзительное, чем крыса, мокрое, склизкое волосатое безглазое чудище. У него острые зубы и лысый крысиный хвост… нет, мириады хвостов, рой живых, шевелящихся хвостов, и это чудище расправилось с семьёй гномов и теперь живёт там вместо них, помышляя о том, чтобы выбраться наружу.
Я лежал в тишине без сна, прислушиваясь к каждому шороху. Шорохи, впрочем, исходили исключительно от холодильника — он булькал и дребезжал по каким-то своим, холодильным причинам. Я подумал о Наргиз, о её белых ногах, свободно и легко перемещающихся по корту. О человеке в белой одежде, подозрительном, смотревшем на нас. Следившем за нами? За мной? Может быть, это человек из военкомата и сидел там специально, выслеживая меня?
Отвратительный сам себе своими параноидально-шизофреничекими мыслями, я крепко зажмурился и последним оставшимся волевым усилием заставил себя спать.
Не увидев ни единого сна, я проснулся от долгого, навязчивого перезвона. Звонил не будильник, звонили в дверь. Спросонья я врезался в стоящий в раскоряку стол, влез в тапочки, пошаркал в них до двери, прикоснулся тёплой рукой к холодному ключу и вдруг замер. Недоброе предчувствие остановило меня.
Я посмотрел в глазок: стояли люди в военной и милицейской форме, трое или четверо. Невыразительные кирпичные их лица упирались взглядами в мою дверь. Предельно осторожно, на цыпочках, переступая, как цапля, через разбросанную под ногами обувь и сгустки мусора, я выбрался на кухню. Подошёл к занавешенному окну и, двумя пальцами отогнув край материи, посмотрел вниз.
Возле дома стоял припаркованный «уазик» цвета «милитари». У подъезда стояли двое молодых солдат цвета милитари, куривших и обменивавшихся короткими фразами. От их худых, заострённых лиц и тел исходила угроза: своим обликом они напоминали неудачливых голодных хищников с ввалившимися боками.
Чувствуя дурноту и слабость в ногах, я осел на пол. Меня трясло. Открыв холодильник, я достал бутылку водки и сделал несколько обжигающих глотков. Левую сторону тела из открытой дверцы обдавало холодом. Я заглянул в холодильные внутренности и заметил скопления грязного льда, забившие морозилку. Как будто только сейчас я заметил пятна и сор, покрывавшие липкий линолеум. Из переполненной раковины воняло, в стёклах шкафчиков мутнели хаотичные отпечатки пальцев, а плита выставляла напоказ жирные закопчённые бока. Уберусь, обязательно уберусь, шептал я стыдившим меня кухонным принадлежностям. Вот только уйдут эти твари, обязательно вычищу вас до блеска…
Последовал долгий, пронзительный звонок, отозвавшийся в стёклах шкафчиков, стёклах стаканов и стекле прижимаемой к сердцу бутылки. Дурнота, сначала растёкшаяся по всему телу, локализовалась в желудке, отозвавшемся недовольно. В дверь позвонили ещё и ещё раз. Обнимая бутыль, я вернулся в комнату босиком и снова лёг на диван. Тот предательски скрипнул. Звонки, между тем, стихли, но я ещё какое-то время слышал топтание и вялые голоса за дверью. Потом стихли и они. И тут зазвонил будильник, предупреждая о том, что нужно вставать и идти на работу. Я накрыл его в ту же секунду, нервной, неаккуратной рукой, отчего он покачнулся и рухнул на пол.