Я снова встал и прошёлся по комнате, размышляя. Было ясно, что если я появлюсь на работе, то со слишком большим опозданием. Легче всего было позвонить и, сказавшись больным, забаррикадировать дверь покрепче и продолжить сон. Я взял домашний телефон и стал набирать номер: едва я успел набрать первые цифры, в трубке послышался наглый женский голос, заявивший, что мой номер заблокирован за неуплату. Я добрался до мобильного телефона, но там меня ожидала очередная стерва, не без удовольствия сообщившая мне о моей финансовой несостоятельности.
Я снова подошёл к окну и приоткрыл штору. «Уазик» стоял на месте с выключенным двигателем. Судя по ощущениям, вся группа, приехавшая за мной, поместилась внутри. Я вытащил из холодильника лёд и клюквенный сок, сделал себе коктейль, добавив водки, один к трём. Пидоры, подумал я, пидоры и гондоны.
«Что привязались вы ко мне, безмозглые вояки? — обратился я к ним несколько патетично, стоя у окна с занавешенной шторой. — Зачем пристали к трусливому, болезненному неврастенику? Я ненавижу вас, вашу форму и ваши мысли. У меня чувствительная кожа, не созданная для грубых и безвкусных одежд, в особенности для фуражек, под которыми, как я уже говорил, так нелепо смотрится моя обритая большеухая голова. Нет, ребята, мне никак нельзя в армию. У меня бывает понос. Я страдаю поносом и географическим кретинизмом. Однажды я, обосравшись, не сумел найти дорогу к дому».
Это произошло в детском лагере. Дегенераты-вожатые накормили меня испорченной вишней и отправили гулять на пляж. Одиноко бредя по песчаной косе, я почувствовал вдруг надвигающееся извержение. Я отчаянно рванулся было от людей в кусты, но поздно: по ногам уже струился, остывая, горячий кал.
Я продрался через колючие заросли и обнаружил вокруг себя пустыню, без единого листика, только сухие насмешливые палки, считающие себя деревцами. Помню детали того позорного вечера до сих пор: плескалась река, воняя тиной, люди валялись вдоль берега, грея свои облезлые тела, а я смотрел на них из кустов, как зверь, не смея предстать перед людьми в столь невыигрышном свете. Я бродил по пустыне долго, почти как Моисей, не находя способа ни привести себя в порядок, ни отыскать своё прибежище, родной лагерь. Я рыдал и стонал, как загнанный в угол дикий зверь, а потом просто улёгся на землю, отчаявшись. Вожатые нашли меня в тревожной ночи, под яркими звёздами, слишком голодного, грязного и измученного, чтобы испытывать стыд. А что бы я сделал, имея под рукой автомат?..
Я смешивал водку и сок и смотрел на свои руки. Вот открыл бы этими руками дверь, и везли бы меня сейчас по просёлочной дороге, уже обритого, хмурые, и такие же обритые дядьки, но обритые не насильно, а специально, потому что, вероятно, им так нравится. Везли бы на своём дребезжащем грузовике любимого цвета «милитари», в дебри, во льды, в объятия уныния, и тупости, и бесконечной маршировки.
Но до этого наполнился бы мой коридор этими людьми, злыми и скучными. Черкашин, вы? Собирайтесь, поедете с нами. И что бы с ты этим поделал, Черкашин, панк-рок звезда? Как бы повёл себя в экстремальной, нежданной ситуации? Сумел бы на этот раз сохранить лицо, не раз уже до того растоптанное? Может, я вёл бы себя достойно, собрал бы вещи, неторопливо так, по-мужски, как некоторые говорят, «в своём темпе», проверил бы, отключён ли свет в туалете и газ и, может быть, даже почистил бы зубы (хотя вот это, пожалуй, уже лишнее) и сказал бы тогда ровным, рассудительным тоном: «Ну вот, теперь можно идти». Но, скорее всего, бросился бы бежать. Но куда? В дверь: бесполезно. В стену: безумно. В окно: самонадеянно. Остаётся балкон. Да, балкон не застеклённый (конечно, не застеклённый, иначе это уже не балкон, а лоджия), очень хорошо, защёлкнуть за собой дверь, приготовиться, и… прямо в сугроб, с седьмого этажа, в трусах и тапочках.
Или, пробубнив невнятное, пойти в ванную, запереться там и хладнокровно взрезать на руках вены?
Нет, это уж точно не мой вариант. Мой: запереться и просто включить воду на полную мощность, так, чтобы струя в плитку била, и рыдать, и рыдать. Рыдать, пока злые кулаки колотят в дверь. А может, когда милиционер спросил бы меня «Вы Черкашин Андрей?», я сказал бы просто: нет, меня зовут, например Авдеев Виталий, или Круглов Семён. А они бы поверили и сказали бы просто: извините, наверное, мы ошиблись. И ушли. Разные могли быть варианты.
А дальше, что было бы дальше, я размышлял. Вот меня схватили и затолкали в свой автозак. Повезли бы, сперва, может быть, в милицию или сразу в военный комиссариат. Где бы я сидел? Спереди или сзади? Молчали бы все или только я один? Если бы молчали все, то как? Саркастически, как молчат, наблюдая за человеком, совершающим что-то глупое, или сочувственно бы молчали, с ноткой трагизма, как молчат люди, если поблизости где-то находится труп? А если бы говорили, то о чём? Наверное, о тяготах военной службы. Мол, ничего, прорвёшься, эх, где наша не пропадала… будь мужиком, не раскисай, эй, кончай реветь, а ну, хватит. Ты смотри, орёт, как баба. Волосы, волосы-то зачем выдирать! Фу, противно. Не вздумай сопли по сиденью размазывать, урою. Или о чём-то мужском, например: слышали, что лондонский «Тоттенхэм» хочет продать Романа Павлюченко, и какой диаметр должен быть у проруби, ну что-нибудь такое.