— Ха-ха, ладно, я постараюсь…
Вадим вдруг резко встал и принялся судорожно прохаживаться по комнате. «Нечто» под полом тревожно зашевелилось.
— Так… мне, видимо, пора домой. Пойду собираться, — резко успокоившись, сообщил мне Вадим. Навис надо мной взмолившейся скромной ивой.
— Ты можешь остаться на ночь, разумеется. Если хочешь, можешь оставаться здесь столько, сколько считаешь нужным… — и, поразмыслив, я добавил. — Конечно, в пределах разумного…
— Спасибо тебе друг, спасибо… мой единственный, добрый и нежный друг. — Вадим залез ко мне на диван и крепко оплёл своими длинными руками. Горячая его слеза пролилась мне на щёку.
— Ну-ну, ничего, всё будет хорошо, я отведу тебя к твоей постели…
Хныча и поскуливая, Вадим поплёлся со мной в кабинет. Отказавшись мыться, чистить зубы и принимать от меня какие-либо постельные принадлежности, он лёг на диван и, некоторое время ещё проплача, вскорости захрапел. Я накрыл его пуховым одеялом, хотя в кабинете было тепло, выключил свет и с ощущением выполненного долга отправился к себе.
Ни осада моих дверей военными подразделениями, ни увольнение с работы, в последние дни не могли отвлечь меня — от главного, от Наргиз. Вернее, от физического с ней контакта. Я говорю не о совокуплении, разумеется, об этом в контексте наших с Наргиз отношений мне и подумать было неловко, но хотя бы о прикосновении рук, о поцелуе. Тот случай, когда Наргиз помогала мне, избитому, доползти до скамьи, я не считал.
На нашем первом свидании, если это было свиданием, в музее современного искусства, видя, как она отстраняется от меня, аккуратно и последовательно избегает непринуждённого сближения тел, я понимал, что ни о каком поцелуе не идёт и речи. Если бы я полез целоваться, скорее всего, получил бы пощёчину и лишил бы себя тела Наргиз навсегда.
Поцелуй на свидании номер два не казался уже такой безнадёжной авантюрой. Стало ясно, Наргиз встречалась со мной не из жалости: гипотезу о том, что ей и правда не с кем было играть в теннис, я с негодованием отверг, как нежизнеспособную. Совершенно точно я видел в её глазах некоторую благосклонность, по крайней мере, она смотрела на меня уже без презрения, как тогда, в первый раз, когда мы сидели втроём с полоумной Майей. Проводив Наргиз до дома в последний раз, я подумал с наглым самодовольством, что это теперь не она мучает меня отдалением меня от своего тела, а уже я её. Однако теперь, когда она согласилась встретиться в третий раз, медлить было больше нельзя. Это должно было случиться, и это случилось.
В тот вечер мы отправились смотреть кино. Шёл новый фильм Вуди Аллена. Это было смешное и приятное кино, повествующее о молодом писателе, который, блуждая по ночному Парижу, странным образом оказывается перенесённым в прошлое — в Париж 20-х годов, во времена Коула Портера, Пикассо, Дали, Хемингуэя и Томаса Элиота. Общаясь в их кругу, писатель с омерзением каждое утро возвращается в пошлый современный Париж, к любимой невесте, одержимой лишь покупкой подходящей мебели. Однако, в конце концов, он понимает, что жить прошлым — глупо, всё, что необходимо для счастья, можно найти здесь и сейчас. Внутренне не согласный с автором, но всё же вдохновлённый фильмом, я похлопал появившимся в светлеющем зале титрам. Наргиз посмотрела на меня с осуждением. Фильм понравился и ей, но, как мне показалось, гораздо меньше.
После мы прошлись пешком до остановки и сели в пустой троллейбус, в самый конец. Быстро проехав по Китайгородскому переулку, мы пересекли одну за другой Старую и Новую площадь, скрипя тормозами и звякая тросами, мы развернулись на Лубянке и там уже встали в глухую пробку на Лубянской площади. Я высунулся в окно и увидел, что впереди ремонтировали дорогу гастарбайтеры в жёлтых спецовках со стоп-сигналами на спине. Старинная брусчатка с обеих сторон кишела прохожими.
— Так вот почему никто не ездит на троллейбусах по центру, — сказала Наргиз через 10 минут однообразного, безнадёжного какого-то стояния. За окнами стремительно стемнело, яркие фонари и гирлянды Тверской освещали её лицо, худое и бледное, белую длинную шею, на которой я разглядел невидные раньше крохотные бесцветные пупырышки. Я любовался ей, любовался бровями, лбом, едва заметными нежными ушками, вспархивающими заострёнными ресницами. Она сидела, опустив глаза, и загадочно и тревожно улыбалась. Я немного наклонился к ней, коснувшись своим бедром её бедра. Наргиз не отодвигалась. Я наклонился к ней, вгляделся внимательно в её чёрные и горячие, как угольки, глаза, а потом посмотрел на губы, дерзкие и взволнованные.