— Скоро выступление, — угрюмо проговорил Вадим. — Нужно съездить в лагерь нассистов. Отдать заявку и вообще посмотреть, как там дела идут, что за сцена, и так далее… — он помолчал. — Съездите вы с Кирой.
— А ты почему не поедешь?
— Там может быть Сергеев. Не могу видеть этого отморозка… Я просто не могу…
— Ладно, ладно. Диктуй адрес.
Оказалось, фестиваль должен был проходить даже не в Москве, а хоть и в ближнем, но Подмосковье. На лоне природы. Место называлось очень нежно: «Новые Ржавки». «Откуда там будет 5000 человек, на опушке»? — думал я. Не иначе, сгонят на автобусах этих любителей панк-рока и государственной халявы.
Мы встретились с Кирой на платформе. Подошли почти одинаково, она первая, я — через полминуты. На самом деле, я шёл за ней от метро, смотрел ей в ссутулившуюся спину, но не окрикивал почему-то. В голове путались мысли, хотелось дать им ещё немного времени, может, выпутаются. Вспомнился летящий, вьющийся силуэт Наргиз. Но почему-то не в джинсах, а в переливающемся коротком платьице, какое обычно надевают фигуристки — мысленно дорисовал его на ней. Наргиз не посмотрела на меня, обогнула полукругом, разрезая коньком тонкий снег, и поехала на второй круг. До встречи, Наргиз!
В ларьке я взял вина и пластиковых стаканчиков. Подошёл человек в грязной одежде и с грязным лицом, попросил денег. Я не дал. Набросил сумку на плечо, и мы отошли на другой конец платформы. Электричка уже приближалась издалека, наращивая грохот.
Электричек я не любил, у меня от них портилось настроение. Едешь, уставившись в окно, а за ним — только лес и остовы промзоновых зданий. Внутри же — неудобные сиденья, сплошные шорохи, кружение вокруг неприятных личностей, певцы и продавцы ненужного (зимой — мороженого, летом — растаявшего шоколада). В общем, приходилось пить. Мы сели у окна, и я налил полные стаканы себе и Кире.
— Что нового? — спросила Кира, сделав глоток. — Ещё не утоп в грязи и похоти?
— Нет, не утоп.
Я подумал, как же неприлично долго мы не разговаривали с Кирой. Вернее, я неприлично долго не связывался с ней. Я оставил её в трудный момент, хотя должен быть поддержать, конечно. Впрочем, в последнее время развелось слишком много людей, нуждающихся в моей поддержке. Всех бросают любимые, все идут за утешением ко мне. Ох уж эти «любимые», безответственные люди, и подлые. Плодят по миру разбитые сердца и скрываются в неизвестности. Надо бы, кстати, переименовать нас в группы «Разбитые сердца». Довольно трагично.
К счастью, неловкости удалось избежать: Кира сама принялась рассказывать о себе, охотно и радостно. Отлегло от сердца. От моего, ещё не разбитого. Я снова заполнил стаканы.
— …В тот день я пришла на работу в ужасном настроении. Хотелось всех убить или, на худой конец, морально уничтожить, — повествовала она. — И ещё покупатели в тот день попадались на редкость тупорылые. Одна баба выбирала наполнитель для кота часа три. Тот, наверное, всю квартиру уже обосрал, несчастный. Потом какой-то дед начал рассказывать, какой мудак был этот генсек Хрущёв. Тоже мне, новость. Волюнтарист этот твой Хрущёв, так он говорил. Ага, мой! Мол, если бы не он, сейчас уже б коммунизм настал. В общем, я ему чуть этот самый наполнитель на голову не высыпала. И тут заходит чудик настоящий, волосатый, пришибленный, вид такой, будто крепко сидит под чем-то.
— Наш человек, — зачем-то вставил я.
— Ну, думаю, зоомагазин с аптекой перепутал, обычная история. Но нет, говорит, у меня рыбка помирает. Что мне делать? Не ест ничего уже неделю. Всё лежит на дне целыми днями. Молчит. Может, говорю, у неё депрессия. Сейчас это такая болезнь, которой все болеют. Наподобие пролапса митрального клапана. Болезнь XXI века. А сама думаю, куда бы мне деться. Он на меня смотрит грустными глазами, ну прямо как больной щенок. Говорит, помогите моей рыбке. Дайте лекарство какое-нибудь. Нет у нас лекарства от рыбной депрессии. Тогда давайте, говорит, я вам её сюда принесу, вы посмотрите, может, поможете чем-нибудь. А ты, парень, далеко отсюда живёшь? — это уже я спрашиваю. Он мне вообще-то не очень понравился, но ладно, думаю, рыбке-то надо помочь. Тем более, у меня обеденный перерыв как раз. Идём к нему. А пока идём, он мне рассказывает: у меня за последний год 14 рыбок умерло. Если с этой что-то случится, я этого не переживу. Наложу на себя руки. А как рыбку зовут, спрашиваю. А он так серьёзно: Михаил. Рыбку зовут Михаил, представляешь? А он продолжает: не понимаю я, чего они умирают. И кормлю их, и воду меняю, а они всё мрут и мрут. Утром вроде бы рыба как рыба, а вечером прихожу — из аквариума гнилью тянет. Злой рок просто. Заходим к нему в квартиру, и действительно — пахнет трупом. Мне как-то не по себе стало. Но оказалось, это не от рыбки, а от старой колбасы. Разуваюсь, прохожу, а там ногой ступить негде — всюду вещи на полу валяются, женские и мужские, от ковра мочой несёт. Тут под ковром что-то зашевелилось — я кричу, а оттуда кошка вылезает и глядит глазами вот такущими! (Кира показала глаза). Подхожу к рыбке, стучу по аквариуму пальцами. Ничего. И тут он на раз, ни с того ни сего, падает на колени и за штанину меня хватает. Помогите, помогите, помогите, кричит. И опять за своё: если Михаил умрёт, я руки на себя наложу. У меня кроме него никого не осталось! Меня жена бросила. Сочувствую, говорю. А сама думаю, а вообще-то он ничего. Худенький такой, на девушку похож. Вот только эта борода жуткая… Но неважно. Я его стараюсь утешить, мол, от всех жёны уходят. Рассказала про Вадима. Но он руками замахал, нет, у меня всё не так совсем. У меня совершенно другая история. И после паузы: вы любите гашиш?