Я решил действовать по плану. Мысленно разделил территорию квартиры на три зоны: зона чудовищного невыносимого срача, которая включала кухню и туалет. Зона срача умеренного — спальня, ванная и балкон. И, наконец, зона творческого беспорядка — кабинет. Начать я решил с самой трудной. Вылил немного пенящейся воды на пол, сел на колени и принялся ожесточённо тереть, сжав полотенце-тряпку обеими руками. «Ничто, ни карьерные успехи, ни чувство долга, ни уж конечно, брезгливость, не способны заставить мужика так раскорячиться. А вот возможность секса с красивой женщиной (пусть и призрачная), да, может», — размышлял я. Грязь подавалась плохо: присохшая к полу, упорная грязь. Но ничего, я тоже упорный. Стал тереть сильнее. Мыльная вода пенилась, разрасталась, превращалась в химикатную лужу, расползшуюся по всей кухне. Я драил пол в поте лица, все мои руки, колени, даже нос, были в этой вонючей химии, я кашлял и чихал, как одержимый, сопли и какие-то другие жидкости из лицевых отверстий стекали на пол, смешиваясь с химией. Я чувствовал, как химикатные частицы внедряются мне под кожу, в голову, медленно разъедают мой мозг. Голова кружилась, как карусель, на которой я никогда не катался. И никогда не покатаюсь уже, подумал я почему-то обречённо. Хотелось плакать. Я продолжал мыть. Я ползал по полу на промокших коленках, матерясь и скользя ещё долго, сколько хватало сил. А потом из носа снова полилась кровь. Бурная, обильная, она смешалась с химией, с размокшей грязью, превращая это всё в рыжеватое густое месиво. С трудом, с хрустом в коленях я поднялся на ноги, чтобы подвести предварительный итог. Он был неутешителен. Грязи, кажется, стало только больше. Только теперь она была липкой, мокрой и с запахом химии. Не останавливая кровь, прямо так, капая ею на пол, я прошлёпал по грязной ядовитой луже к запасам вина, вытащил бутылку, сделал много жадных, необходимых глотков. На обратном пути поскользнулся, упал в месиво, расшибив локоть. «Блядь, блядь, блядь. Merde! Salop! Факинг ёбаный щит»! — произнёс я, интенсивно и гневно потирая ушиб. Проклятая грязь смеялась надо мной. Рассвирепев, в соплях и слезах, я покидал поле брани, как покидал его в школе, спасаясь от побивших, надевших мне на голову собственные трусы хулиганов. Нужно было срочно принять утешительную, очищающую ванную. Я выкрутил оба крана, заткнул позорное отверстие резиновой пробкой. Столб бурлящей воды ударил о ржавое ванное дно. Вода побежала.
Я с трудом разместил внутри слишком громоздкое для компактной советской ванны своё немощное тело. Очевидно, советским людям полагалось быть маленькими, ибо маленькой человеческой особью быть гораздо универсальней — такого человека можно уместить в танк и запустить на ракете, большой же человек беспомощен и нелеп, буржуазно излишен по своей сути. Я вспомнил советского человека, которого знал — деда. Переживший военный голод, мой дед был очень невысок, судя по всему он легко и свободно умещался в ванной.
Уперевшись стопами в стену, я наконец улёгся, утихомирился. Вода, набиравшаяся стремительно, была подозрительного молочно-белого цвета. Я вылил в неё шампуня, чтобы сгладить впечатление. На поверхность вылезла обильная, пушистая пена. Я погрузился в неё с головой, несколько раз, чувствуя, как потихоньку избавляюсь от всосавшихся в тело ядов.
«Но ничего, — грозил я из запертой ванны далёкой и неприступной кухне, — мы ещё повоюем!»
Я лежал, возложа руки на края ванной и думал вот о чём. Жестокая, жуткая реальность обступала меня со всех сторон, круг этой реальности сжимался: сперва группа, потом работа, Майя, военкомат, всё это преследовало меня там, за дверью, стучалось в дверь, но не умело войти, внедрится на мой островок безопасности. Теперь агрессивная реальность проникла и сюда, в мою обитель, оттеснив меня в крохотную ванну. Отступать было некуда, оставалось только наступать. Лёжа в пене, я медленно прихлёбывал вино и выпускал из лёгких сигаретный дым. Я готов, готов принять бой, ничего, вот только наберусь сил.