Я все же невероятно глупа. Полная идиотка. Я должна была сообразить гораздо раньше, что никоим образом не в форме, абсолютно не готова к путешествию вместе с Джейком. Движение на выезде из города будет в лучшем случае напряженным, а точнее, настоящим кошмаром. И беседа станет несколько затруднительной. Но с этим я справлюсь. А вот что мне не по силам, так это тесты, своего рода музыкальные викторины — потому что Джейк наверняка попросит меня выбрать радиостанцию или предложит сменить диск, а мне придется либо изображать дурочку, либо в конце концов признаться, что у меня ужасный музыкальный вкус.
Откуда я знаю, что мой вкус так отвратителен? Что ж, я расскажу вам. Однажды в колледже я встречалась с парнем, который отчаянно пытался приобщить меня к культу Боба Дилана. И однажды вечером он поставил мне «Lay, Lady, Lay». Я плакала.
С тех пор я решила, что мне не нравится сентиментальное, душещипательное барахло о хроническом несчастье. Мне не нравится, когда песня задевает меня за живое и разбивает вдребезги стальную пластину цинизма в моей груди, которую я создавала все годы своего взросления. Если музыка заставляет меня чувствовать хотя бы относительную человечность, пробуждает малейшее чувство взаимопонимания, я не желаю ее слушать.
Из чего я делаю вывод, что некоторые люди слушают «Америку» Саймона и Гарфанкеля и испытывают ностальгию — даже до слез — по цветущим, ушедшим в прошлое шестидесятым. А что я знаю о шестидесятых? Я слушаю «Америку» и вспоминаю «Почти знамениты» Кэмерон Кроу. И, откровенно говоря, предпочитаю последнее.
Джейк выруливает на скоростную полосу. Пять минут спустя наступает момент истины. Заканчивается диск. Джейк извлекает его из проигрывателя и протягивает мне:
— Не положишь ли его в коробку?
— Да. — Лезу под сиденье и вытаскиваю оттуда массивный черный ящик — он весит намного больше, чем требуется, чтобы обнаружить мою неадекватность.
Быстренько пристраиваю диск, отданный Джейком, на пустое местечко.
— Есть там что-нибудь интересное для тебя?
Черт, черт, черт!
— Хм. — Я просматриваю содержимое ящика, боясь обнаружить, что не знаю ни единого названия. — Все, что тебе нравится, меня устроит.
— Мне все там нравится. Это ведь мои диски. А что любишь ты?
— Ну, в основном саундтреки, — говорю я в надежде выиграть время.
— Саундтреки?
— Ага.
— О'кей. — Мгновение Джейк размышляет. — Какие именно саундтреки?
О, черт тебя побери!
— Мм… Мне очень нравится «Фанатик».
Джейк одобрительно кивает: — Отлично. Тогда поставь «Бета-бэнд».
Вставляю диск в проигрыватель. Через несколько секунд в динамиках звучит довольно милая песенка. Склонив голову, внимательно слушаю. Джейк наблюдает за мной краем глаза и улыбается.
— Это «Иссуши дождь».
— Как?
— Ну знаешь, когда Джон Кьюсак в музыкальном магазине говорит: «Сейчас я продам пять копий «Бета-бэнд». И поет эту песню.
— А, да! — Откидываюсь на сиденье, позволяя музыке увлечь меня, согреть и убаюкать. И вспоминаю, как обожаю Джейка Блэка в роли придурковатого парня. Когда диск заканчивается, я даже испытываю разочарование. — Что следующее? — с любопытством спрашиваю у Джейка.
— Что думаешь насчет «Семейки Тенненбаум»?
— Мне нравится.
— Отлично. Поставь Ника Дрейка.
Выполняю. И потрясена тем, что узнаю первую же песню.
— Эй, это из рекламы автомобиля!
Джейк прожигает меня укоризненным взглядом. Я замираю. Только когда лицо его озаряет дьявольская улыбка, понимаю, что он дразнит меня. Вздыхаю с некоторым облегчением.
Свадебная церемония идеальна: она образец того, какими должны быть эти мероприятия. Она короткая. Минимум гимнов, короткий забавный анекдот священника, только одно упоминание «священного союза» и легкое пятнышко на общем благолепии, когда жених чуть запнулся, произнося слова клятвы. Служба завершилась под одобрительные возгласы публики. Она вовсе не восхищалась трогательными выражениями вечной любви, а радовалась тому, что пришло время пить и веселиться.
Мы гуськом потянулись в холл, где две опции говорили сами за себя: длинная очередь в туалет и длинная очередь в бар. Мы с Джейком заняли обе и выскочили на минутку во двор покурить.
Довольно скоро к нам присоединились другие. Как и все парии, социально отверженные, курильщики тянутся друг к другу — в этом есть нечто психическое или химическое, едва ли угадаешь. Не обменявшись взглядами, секретными знаками, рукопожатиями или любыми вербальными конструкциями, мы узнаем друг друга, встречаемся в тайной штаб-квартире прямо у входа в бар и кучкуемся, словно у костра, а огоньки сигарет согревают руки и сердца.