Степанов долго стоял у телефона, но ответа от управляющего не последовало. В раздумье инженер положил трубку, устало опустился в кресло. Борьба на два фронта? Хватит ли сил? Степанов подышал на застывшие пальцы.
Пихтачев сидел на диване и наблюдал, как изо рта Виталия Петровича вслед за каждым словом вырывалось облачко пара. «Не жарко здесь… — ежась от холода, подумал он, неприязненно оглядывая и Степанова, и светлый кабинет. — Прав все-таки я, и трест против вашей дурацкой затеи. Народ послушался тебя и Рудакова, потому что вы умнее и ученее Пихтачева. Только скоро и меня, дурака, вспомнят. Голосовать резолюции легко, деньги артельные разбазарить тоже просто, а отгрохать рудник в сибирской тайге, да еще зимой, — потруднее. Бураны поправочку к вашей резолюции вносят, не в Крыму живем! Не послушали Пихтачева — сами и расхлебывайте». Ревнивое самолюбие все еще мучило Павла Алексеевича, мешало ему работать с обычным самозабвением. Он выжидал: а может, еще утрясется все?
— Я предлагал лошадей купить. Просмеяли и обозвали всяко-разно, — зло сказал он.
Виталий Петрович встрепенулся:
— Ты мне не о лошадях, а о горном цехе скажи… Заваливаем строительство горного цеха.
В кабинете стало как-то особенно тихо.
— Об этом раньше надо было думать, — вспыхнул Пихтачев, — когда планировали! Оборудование за тридевять земель, а мы стройку завели. Голыми руками… Плетью обуха не перешибешь. Понятно?
Степанов рывком отодвинул кресло и вышел из-за стола.
— Ты отлично знаешь, на что мы рассчитывали. Если бы не бураны…
— Бураны тоже надо планировать, — перебил Пихтачев. — Мы не в городе. Не первый год в тайге живем… — Он поднялся, красный от волнения, злой, готовый ко всему.
Степанов резко спросил:
— А ты что делаешь с тем оборудованием, которое есть у нас? Почему вагонетки возили по частям? Ты знаешь — третью смену люди простаивают. В первую смену шпал не было, во вторую — костылей не подвезли, а сегодня за накладками на весь день уехали. Тоже бураны виноваты? Вчера ты мне докладывал, что рельсовый путь готов. Как это называется?
Пихтачеву отвечать было нечего. Колесные скаты, действительно, привезли через неделю после кузовов, а насчет готовности рельсового пути он приврал, надеясь в ночь закончить работу. Не ожидал Пихтачев, что Виталий Петрович пойдет ночью на самый дальний участок новой стройки. «Нет, Степанова не обманешь, только сам в дураках останешься», — заключил с горечью Пихтачев и, сбавив тон, все-таки попробовал оправдаться:
— За всеми не доглядишь. У меня и по хозяйству хлопот полон рот.
— Все дело в том, что вы еще в рудник не верите, хотя и работаете иногда день и ночь. Уговаривать мне вас надоело, у меня терпения поменьше, чем у Рудакова. И голову подставлять за вас не буду — одна, запасной не имею. Так вот: горный цех пока будет строить Быкова, людей, председатель, передашь ей, а что с твоей артелью делать, решим после, — твердо сказал Степанов.
— Знаю, Виталий Петрович, артель для тебя, что кость в горле, давно замахиваешься, — крикнул Пихтачев и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.
Степанов вздохнул, подошел к стене, где висел план прииска Южного, и, чтобы успокоиться, стал рассматривать его. В центре карты красным кружком был нанесен поселок Южный, а в стороне от него черными кружками обозначались объекты работ. Самый дальний кружок, на юге, на реке Кедровке, — мелкий объект старика Захарыча, брошенный им еще до перехода в артель. До весны бездействовали и пять гидравлик на севере от Кедровки. Рядом с поселком кружок Миллионного увала и красная звезда рудника. Загорится ли она на шахте или только будет красоваться на плане?
Степанов вспомнил Новый и горько усмехнулся. «Предприятие хоть куда! И это называется — меня выдвинули…»
В дверь постучали, и в кабинет вошла пожилая женщина в старой мужской не по росту тужурке и в черном ситцевом платке. Степанов знал, что это жена дяди Кузи, она раздражительна и сварлива.
— Заявление на расчет принесла, нарисуй резолюцию! — выкрикнула женщина всхлипывая.
— Подожди плакать, подожди, Ильинична. Объясни толком, в чем дело.
— Чего тут объяснять? За прошлый месяц получила я на трудодни одни слезы, узнала, почем фунт лиха. А другие артельщики — взять хоть бригаду на Миллионном — не о хлебе, а о спирте думают. Им, видишь, подфартило, а нам фарту никогда не видать. Отпусти нас с Кузей, пойдем на Новый, на казенные работы!
— Отпускать с Южного никого не будем: рудник строим. С заработком разберемся, поговорю с завхозом.
Ильинична утерла рукой слезы и, забыв, что она только что плакала, деловито затараторила:
— Язви его, завхоза нашего! Ему заработки особо не нужны, он, смотри, какое у себя хозяйство развел: три коровы, овцы, свиньи, гуси, пасека… Говорит, что все это, мол, по льготам государства, дескать, разводите и вы. Его баба вон какого кабана на базар отвезла! Ему артельные заработки не больно нужны… Дай нам с мужиком расчет! Не уйду, пока не подпишешь! — снова повышая голос, требовала женщина и решительно размахивала измятой бумажкой.
Степанов долго втолковывал ей, что артельными фондами он не распоряжается, и пообещал сегодня же поговорить с Пихтачевым. «Нарочно они, что ли, там с Красновым злобят народ?» — думал он, безуспешно пытаясь найти по телефону председателя.
Разговор был, по сути дела, закончен, но Ильинична еще долго жаловалась на артельные порядки и на свою жизнь. Усталый, Степанов слушал ее невнимательно.
— Кузя у матери своей суразенком был, приблудыш, значит, и сам всю жизнь колобродит. Теперь с этой рыжей кобылой путается, козел культяпый, — шипела Ильинична.
Степанов молчал. О чем она говорит?..
— С Ксюшкой-солдаткой, — пояснила Ильинична и вдруг засопела, и на глазах ее появились крупные слезы. — Верни мне из тайги Кузю, пущай сторожит под моим присмотром, не то ему, как блудливой корове, хоть ботало на шею подвешивай, — потрясая в воздухе рукой, требовала она.
Кое-как успокоив и проводив Ильиничну, Степанов с облегчением вздохнул и пожалел дядю Кузю: от такой сбежишь не только в тайгу! «И чем только приходится здесь заниматься! Текучка заедает, даже дров не можем подвезти для конторы», — досадовал он.
Ему вдруг захотелось убежать из холодного кабинета куда-нибудь на участок, в забой — к людям. Но нужно было разбирать новую почту, горой лежащую на столе, и Степанов смирился.
Первым попалось на глаза решение райисполкома, обязывающее его отремонтировать амбулаторию приискового поселка. Степанов возмутился: опять командуют, не спросят хозяина. И написал: «Не имею возможности». Он знал, что райисполкому трудно ее ремонтировать, но решил поступить по-своему — в районе будут побольше считаться с ним.
Внимание привлек большой конверт с типографским оттиском «Прокуратура». Взяв его в руки, Степанов, невольно почувствовав волнение, медлил. Он давно писал во все инстанции, добиваясь пересмотра отцовского дела и его реабилитации, но ответа не получал. Осторожно вскрыв конверт, Виталий Петрович развернул бумажку с гербом в левом углу и пробежал краткое извещение:
«…дело, по которому осужден Ваш отец, прокуратурой рассмотрено и оставлено без удовлетворения за отсутствием оснований для принесения протеста…»
Подперев голову руками, Степанов закрыл глаза. Лучше бы не приходил совсем этот долгожданный ответ.
В кабинет вошел улыбающийся маркшейдер. Он начал докладывать срывающимся голосом:
— Виталий Петрович, сводки добычи за первую смену обработаны. Счастлив доложить вам, что нами впервые за последние полгода — и даже досрочно на пять дней — выполнен план добычи золота. Правда, мы немножко недовыполнили горноподготовительные работы, но я это сделаю по отчету… Кто нас проверит на старательских работах? — нахально улыбнулся он. — В связи с этим выдающимся событием предлагаю послать радиограмму в трест. В среднем мы будем выглядеть неплохо, — закончил он и положил текст заготовленной радиограммы.