— Быкова против. Может, мы ошибаемся?
Ответ был длинный. Рудаков слушал, морщился и, наконец, оборвал Пихтачева:
— Павел Алексеевич, подбирай выражения! Пройти сто метров штрека да, может быть, половину в скале — нагрузка на артель немалая… Хорошо, будем продолжать.
Разговор с председателем не рассеял сомнений, и Сергей Иванович, посмотрев в окно на ощетинившийся пихтами Миллионный увал, подумал, что, возможно, допускает ошибку…
Глава двадцать первая
ВЗРЫВ
Наташа спешила на лыжах к строительной площадке нового рудника, где должно было произойти важное событие: намечалось взорвать часть горы Медвежьей и таким образом подготовить котлован для закладки фундамента обогатительной фабрики. До сих пор на стройке велись только подготовительные работы, и многие старатели думали, что дело этим и ограничится, до рудника не дойдет; пошумят Степанов и Рудаков да успокоятся, и все пойдет по-прежнему, по-старательски.
Событие, примечательное само по себе, было особенно важным для Наташи еще потому, что честь произвести взрыв выпала ей, лучшему взрывнику прииска.
Были у девушки и другие причины торопиться: до взрыва она хотела пожурить Ивана за письмо, которое он прислал ей по почте, оно могло стать предметом досужих разговоров в поселке.
«А Ваня — славный, душевный парень и застенчив, как девушка. Только заикнулся мне в клубе о чувствах своих, а увидев батю, сбежал…» — раздумывала Наташа, скользя по обочине поселковой дороги. Люди брели посредине улицы и, уступая друг другу тропу, вязли в снегу, — дороги, собственно, после снежных заносов еще не было.
Повсюду из печных труб поднимались серые столбы дыма и, казалось, неподвижно упирались прямо в небо. «К морозу», — подумала Наташа и еще прибавила шагу. Дойдя до высокого длинного здания приискового клуба, она прочла объявление о том, что состоится доклад Рудакова о международном положении страны и после лекции новая кинокартина.
У приискового радиоузла встретила Егорова.
— Здравствуй, Вася! Что делал здесь?
— Приветик! Как выдающийся участник художественной самодеятельности, читал поэму «Демон». Разве ты не слышала? Транслировали по всему поселку!
— А почему ты, выдающийся артист, пропустил два политзанятия? — в тон ему спросила Наташа.
Вася солидно откашлялся в кулак.
— Так сказать, непредвиденные обстоятельства… Но я догоню, все как по инструкции будет, — попытался оправдаться он.
Наташа хитро прищурила глаза.
— Всем известны твои «непредвиденные обстоятельства»: новая учительница начальных классов, да?
— Вот и нет! Впрочем, это вечная тайна моей души… — начал было Вася, но, заметив подходившего Турбина, торопливо пожал Наташе руку и удалился.
Турбин шел на лыжах медленно, без палок.
— На рудник, Наташа? Пойдем вместе. Значит, сегодня наперекор стихиям заложим рудник, а? У Степанова рука оказалась твердая, — пробасил Турбин.
Они прошли мимо телефонной станции и почты, за которой виднелось задымленное здание электростанции, и оказались у моста через реку Кедровку. В заречной стороне поселка стояли высокие дома прииска и приземистые домики старателей, вплотную прижавшиеся к реке. Здесь же, на берегу реки, в реденьком перелеске, потонули в снегу длинные корпуса больничного городка; за ним высоко в небе торчали две мачты радиостанции, связывающей горный, засыпанный снегом поселок с внешним миром.
У моста они сняли лыжи и подсели на сани к безрукому возчику. Тощая лошаденка ленивой трусцой везла на рудник листовое железо. Возчик был молчалив, и Наташа, не получив ответа на свой вопрос: «Который раз едешь на Медвежью?» — оставила попытку завязать разговор.
Санная дорога стала постепенно подниматься в гору, часто виляя между деревьями. Встречный ветер стлал все новые и новые покровы снега. Лошадь пошла шагом.
Турбин слез с саней и, надев опять лыжи, зашагал позади. Наташа тоже решила идти пешком, но Максимыч запротестовал, и она осталась в санях. Медвежья гора приближалась. Проехали мимо большой площадки, на которой начиналось строительство гидростанции, мимо высоких штабелей леса, доставленного сюда по ледяной дороге Захарыча; оставили позади новый рубленый барак, в котором помещалась столярная мастерская; домик механической мастерской с закоптелой кузницей. Из-под снега виднелись кучи песка и камня, валялись толстые доски и горбыли, опрокинутые вверх колесами деревянные тачки. Отовсюду слышались громкие голоса, стук топоров, визг пил — подготовка к генеральному наступлению на тайгу была в разгаре.
На развилке дороги Наташа спрыгнула с саней и вместе с Максимычем свернула вправо.
Когда Наташа и Максимыч подошли к месту взрыва, здесь уже собралось много старателей, желавших лично убедиться, что рудник начинает строиться. Да и как было не прийти сюда! Каждому хотелось все увидеть своими глазами: ведь таких больших взрывов на Южном никогда еще не бывало, все приисковые лошади целый месяц возили только одну взрывчатку.
Расположенные в шахматном порядке шурфы на несколько метров уходили в глубь земли. В каждом из них были замурованы ящики с взрывчаткой. От шурфов к командному пункту — в разведочную штольню, похожую на блиндаж, — тянулись черные шнуры.
Наташа окинула все это хозяйским взглядом и, увидев Ивана у штольни, поманила его рукой.
— Ваня, проверим еще раз шнуры, нет ли где обрыва, — попросила она и направилась вдоль черной нитки, проверяя ее состояние. Рядом с ней, пригибаясь, шел Иван, осматривая другую нитку.
Когда они отошли далеко от людей и разговор их не могли услышать, Наташа смешливо вскинула на парня большие синие глаза.
— Я вчера получила твое письмо. Ты разве не мог поговорить со мной? — ласково упрекнула она.
— Не мог я решиться, Наташенька, у меня причина есть.
— Какая еще причина?
— Никогда я с девушкой не говорил об этом, а тут сразу… комсомольскому секретарю признаваться приходится.
Наташа расхохоталась, а парень, подняв на нее виноватый взгляд, смущенно закончил:
— В клубе хотел было все тебе разом выложить, да помешал твой батя.
Наташа перестала смеяться. Серьезное выражение ее лица даже испугало Ивана.
— Наташа! Иди быстрей, никак порыв… — услышали они за собой голос Степана Кравченко.
— Ну вот, а на этот раз помешал нам твой батька, — улыбнулась Наташа.
В бывшей разведочной штольне, на командном пункте, Степанов и Рудаков обсудили мельчайшие подробности проведения взрыва, и довольный начальник похвастался:
— Мы покажем этим копачам, как нужно работать, утрем нос разным пихтачевым.
— Начал за здравие, а кончил за упокой, — неодобрительно заметил Рудаков. — Кстати, заявление в партийное бюро поступило от Пихтачева — жалуется на тебя.
— Ну и что? — с видимым безразличием осведомился Степанов. — Надеюсь, ты принял меры?
— Да, будем обсуждать на бюро.
— То есть меня обсуждать, я так тебя понял? — с насмешкой в глазах переспросил Виталий Петрович.
— Заявление Пихтачева о твоих неверных действиях, — уточнил Рудаков.
— Шутить изволите! На то есть бюро райкома.
Рудаков пожал плечами. Неужели Степанову нужно разъяснять известные каждому коммунисту прописные истины?
— Ты член нашей партийной организации, и мы вправе обсуждать твои любые действия, так же как и мои, и любого из нас. Я не понимаю — ты что, боишься, что ли?
— Я ничего не боюсь, но подрывать свой авторитет как начальника прииска я никому не позволю. Понимаешь? Ни-ко-му! — повысил голос Степанов и отвернулся от Рудакова.
Наступило тягостное молчание. Рудаков решил все высказать Виталию, но ждал, когда тот заговорит сам, зная, что все равно Виталий сделает это первым. Степанов был взбешен: секретарь партбюро потерял голову — подменяет его, вмешивается в его деятельность, подрывает единоначалие…