Рудаков хотел указать ей на недосмотр, предупредить о строгой ответственности за безопасность работ, но, решив, что сам виноват во всей этой истории с проходкой штрека, промолчал.
— Эх ты, недотепа! Даже отскочить неспособный, — поругивал Пихтачев Михайлу, уводя его под руку из забоя.
Рудакову было неприятно. Покалечили человека, начнутся расследования несчастного случая, объяснения придется писать вплоть до Москвы. И все случилось из-за чего? Из-за его упрямства. И Рудаков объявил Быковой официальным тоном.
— Михайлу больше в гору не пускать! И вы уходите из забоя. Работы здесь я закрываю.
Взяв две лежащие на земле плахи, он накрест прибил их к стойкам. Забой был закрещен, доступ в него закрыт.
Катя и Сергей Иванович из штольни до конторы шли молча, и только в конторе Катя решила заговорить.
— Вы на меня сердитесь, я виновата, недоглядела, — робко начала Катя. — Что-то у меня не получается. — Сев за стол, она теребила угол носового платка.
Сергей Иванович посмотрел на Катю. Сегодня, без формы, в простом шерстяном платьице, обтягивающем со тонкую фигурку, она показалась ему совсем девочкой.
— Не огорчайтесь, Екатерина Васильевна. У кого не бывает промашки. В тайгу идут сильные. Но если жарко в пекле, переходите в контору, — предложил Рудаков.
— Что вы, Сергей Иванович! Ни за что! — почти выкрикнула Катя.
— Тогда продолжим закалку огнем, — одобрительно глядя на девушку, закончил Рудаков.
Легко скользила кошевка. Сергей Иванович, положив руку на косматый рукав степановской дохи, признался:
— А со штреком-то я, Виталий, ошибся. Россыпи знаю плохо. На моей совести сто метров проходки и инвалидность Михайлы.
Степанов с удивлением покосился на Сергея Ивановича и поборол в себе желание упрекнуть его в отместку за вчерашнюю проработку.
— В нашем горном деле и не такое бывает, Сергей, недаром оно до сих пор горным искусством называется.
С этой минуты к ним вернулась дружба.
Подъехали к месту закладки новой штольни. Турбин доложил Степанову, что все в порядке, нет только Быковой, она, возможно, задержалась на Миллионном. Степанов промолчал, сухо ответил на приветствие Бушуева и, путаясь в полах дохи, пошел вместе с Рудаковым выбирать место закладки. Турбин последовал за ними, а Бушуев решил проверить работу бригады Захарыча.
— Только и слышу: «соревнование» да «соревнование». Ты что, якорь те в глотку? — яростно накинулся бригадир на председателя приискома. — Смеешься над стариком? Половина бригады топора в руках не держала, кантовать бревна не умеют. Инструмента нет, один фуганок на всю артель. Работенка — воду вилкой хлебать!
— С инструментом проще, на днях получим. А ты мне скажи, где нам готовых мастеров набрать? Учи, Захарыч! На то и бригадиром тебя поставили. Знаем, что ты золотой человек, золотые руки, — хитрил Петро.
Старик смущенно разгладил бороду.
— Погодь-ка, паря! Я не девка, уши золотом не завешены. А я что делаю? Только и учу. Даже работать некогда. — Он показал на молодого белокурого парня, которому никак не удавалось положить бревно так, чтобы оно после удара топором не перевертывалось: — Как его не учить! А дело на карачках ползет!
— Мы все тут учимся, — урезонивал Бушуев. — Строим и учимся. И у тебя… русского умельца.
— Ты передо мной не пой песни! Дай мне пильщиков! Мне их две дюжины требуется, а работает пять пар. С кем обязательство справлять?
— Верю, две дюжины сподручней, — мягко соглашался Бушуев. — Но их сразу не родишь? Перевыполняй нормы — тогда и людей меньше потребуется.
— Нашел топор под лавкой. Ты меня, Петро, не вразумляй! — окончательно рассердился бригадир. — Иди, не засти.
Он отвернулся от Бушуева и зашагал к белокурому парню, который все еще возился с непослушным бревном.
— Дай-ка топор! — Захарыч сбросил полушубок и, оставшись в фуфайке, ловко начал тесать бревно, не отклоняясь от меловой линии, отпечатанной на бревне с помощью шнура.
Бушуев обошел всех плотников, с каждым перекинулся словцом, осмотрел их работу, а Захарыч все еще занимался с молодым парнем.
— Эт, эт! — подбадривал старик, видя, как топор становится послушнее в руках ученика.
— Так что же сказать партийному бюро? — подзадорил вернувшийся к нему Петро. — Сказать, что Захарыч не управляется с временем?
Бригадир отвернулся и сплюнул.
— За такие облыжные речи и знаться с тобой не хочу! Отчаливай!
— Ладно, дед, не сердись, — рассмеялся Бушуев, — я пошутковал. Людей нету, а вот пилораму достать помогу. Она тебе половину пильщиков заменит.
— Это еще поглядим! Одни слова пока слышу! А на деле получается, как говорит старик Иптешев: «Было б мясо, пельмени стряпал, да мука нет». То-то, паря! Отшвартовывай, полный вперед!
И Захарыч пошел на закладку новой штольни, придерживая рукой вздутый карман.
Петро не успел еще сделать пометку в записной книжке о пилораме, как подошел улыбающийся Борис Робертович. Он подчеркнуто низко поклонился Бушуеву.
— Начальство после вчерашней баньки чернее тучи. Я бы на его месте немедленно подал в отставку, а ему что с гуся вода.
Бушуев холодно посмотрел на маркшейдера, ничего ему не ответил и пошел прочь, но Борис Робертович остановил его:
— Я к вам с жалобой. Степанов срезал мне за прошлый месяц прогрессивку. Это похоже на травлю за честную работу, за то, что я не хочу их покрывать, — доверительно вполголоса закончил маркшейдер.
— Кого покрывать и в чем?
Маркшейдер загадочно помолчал.
— Видите ли, я работаю день и ночь, но меня просто не ценят. А почему? Вам, как профсоюзному работнику, я хочу сказать. Потому, что я, так сказать, государственный контролер недр, должен стоять всегда на страже государственных интересов и стою, а кое-кому это не по вкусу. — Он махнул рукой в сторону группы людей, определявших место новой штольни.
Бушуев терпеливо ждал, пока маркшейдер, вытянув из кармана клетчатый носовой платок, несколько раз высморкался.
— Вы неправы, Борис Робертович. Прогрессивка наполовину снижена за искривление выработок по вашей вине, а во-вторых, она снижена трестом и начальнику прииска. Где же здесь травля? — Бушуев сухо кивнул и зашагал по дороге в гору.
Вслед ему маркшейдер крикнул:
— Не желаете портить отношения с начальством? Что же, найдем и без вас правду.
Бушуев подошел к месту будущей штольни в момент, когда Степанов, стоя на толстом пне, обратился к смущенному Турбину:
— Егор Максимыч, сегодня ты именинник. Ты со своими разведчиками открыл и разведал эту гору, как и большую часть золота в нашей округе. Разведка у нас, горняков, как у армейцев, глаза и уши. Скажем прямо, за последнее время мы стали неплохо слышать и видеть и знаем, что этим в первую очередь обязаны нашему Максимычу. В знак уважения к тебе прошу откайлить первый кусок породы в будущей штольне.
Все захлопали в ладоши, а Турбин, сняв шапку, церемонно поклонился и, поплевав на руки, с силой закайлил. Старики также поснимали шапки и начали креститься — так всегда делали в старину.
К Турбину протиснулся Захарыч и, достав из кармана бутылку спирта, вылил ее на новый забой.
— Такой обычай. Чтобы добрее платила, — объяснил он.
— Задабриваешь гору? А мы вот надеемся больше на Максимыча и на его разведчиков, — смеясь, ответил Рудаков.
Степанов поддел Турбина:
— Новую штольню скорее заложили, чем ты старую отыскал…
— И она будет наша, помяни мое слово, Петрович. Вчерась даже приснилась она мне. И тут тебе вот совсем рядом затаилась, а где — не успел приметить, проснулся.
— Сегодня, когда спать ляжешь, обязательно досмотри этот сон, — посоветовал Степанов; неприязни к Турбину у него уже не было.
Размахивая руками, к Рудакову подбежал запыхавшийся Егоров и, едва переводя дыхание, выпалил:
— Екатерина Васильевна вторую смену не вышла из шахты, а ведь посадка кровли идет.