— Что умнее?.. Смотрите, сколько огней, сюда идут! Спрячемся, мне стыдно…
Мрачная шахта сразу ожила: десятки огней, весело перемигиваясь, спешили навстречу.
— Красота-то какая!.. Вот ведь только шахтер может понять, какая сила у света, — назидательно заметил Степан Иванович и вернулся к прерванному разговору. — А стыдиться вам нечего, со всяким бывает.
— Придется мне теперь из шахты уходить в контору; засмеют, и уважения совсем не будет.
— Не будет? Что вы, Катерина Васильевна, вся шахта говорит другое.
До них донесся Васин тенор:
— Я говорю вам, Сергей Иванович, что она попала в дореволюционные работы. Вот и доска крестовины отвалилась, здесь она.
Катя, Кравченко, Вася и Рудаков неожиданно сошлись у крестовины. Вытирая с лица холодный пот, Рудаков тихо сказал:
— Зачем вы так сделали? Душу мне наизнанку вывернули.
Катя испугалась, взглянув на его лицо: оно было белое, как у мертвеца.
— Сергей Иванович, не говорите сейчас ничего, — еле слышно прошептала она.
Вася оторопело смотрел на Катю: она выглядела постаревшей лет на десять.
— Я спешил за вами, Катерина Васильевна, но опоздал.
Катя попыталась улыбнуться, но губы ее только едва шевельнулись.
— Спасибо Степану Ивановичу, а то до сих пор бы дожидалась своего рыцаря, — сказала она растерянному Васе.
Глава двадцать пятая
В СТАРОЙ ШТОЛЬНЕ
Новость облетела весь прииск: брат и сестра Иптешевы пропали. Еще вчера их видели на работе, а ночью бесследно исчезли. Посланный к ним на заимку нарочный никого не нашел, дом был пуст и дверь подперта колом.
Уход двух комсомольцев всех озадачил, породил кривотолки.
Бушуев терялся в догадках, беспокоился, не спал всю ночь. «Что с Машей? Где она? Ушла, наверное, с отцом и братом. Но куда? Почему так внезапно, не сказав ни слова?»
Казалось, он знал ее самые сокровенные мысли — и вдруг это неожиданное бегство. «Значит, не знал…» — с горечью думал Петро. Он вновь и вновь перебирал в памяти все события последних дней. Что могло заставить брата и сестру уйти с прииска?
— Как ты думаешь, в чем дело? Они с отцом или одни? Не случилось ли чего плохого? — допрашивал он Степана Кравченко.
Тот ответил не сразу. Он-то знал, в чем дело. Вчера в горный цех пришел из тайги Гаврила Иптешев. Подойдя к Кравченко, он заулыбался:
— Здорово, Степка!
— Здравствуй, Гаврила. Зачем пришел?
— Маленько пришел посмотреть, как мой парнишка и девка работают.
Старик опять заулыбался и попросил:
— Ты покликай Федотку и Машку. Шибко давно не видал.
Кравченко ушел в штольню, а старик подсел к костру и закурил трубку. Из нее повалил густой, как от костра, дым.
Бригадир вернулся быстро. За ним, скрывая смущение, торопливо шли Федот и Марья. Старик поздоровался с детьми кивком головы, как будто и не соскучился по ним, потом пожал им руки и потрепал по плечу.
— Молодец, ребятишки, молодец!
Брат и сестра смутились еще больше. Выручил пес, налетевший на них с радостным лаем. Пришлось с ним повозиться, побарахтаться в глубоком снегу.
— Мне, Степка, мало-мало с тобой говорить надо! — обращаясь к Кравченко, таинственно произнес старый охотник. — Хворал я теперь шибко. Скоро, однако, совсем помирал. — Тяжело закашлявшись, он затрясся всем своим худеньким телом.
— Что ты, паря, так рано о смерти заговорил? Твой отец больше ста лет жил, — увещевал старика бригадир.
Тот отрицательно покачал головой и, немного успокоясь, продолжал:
— Шаман сказал, вам нельзя золотую штольню казать. Но если я помирал, оставлять золото жалко, я один живой знал этот жила, я коногон был… — Старик вновь замолчал, громко закашлявшись.
Кравченко помнил историю, которую не раз слышал от Федота…
Еще перед войной, когда Федота только что приняли в комсомол, старик Иптешев сильно занемог и послал сына и дочь на заготовительный пункт свезти пушнину и закупить продуктов.
Сдав шкурки и нагрузив на легкие нарты товары, брат и сестра спешили домой. Федот шел впереди. Переставляя короткие лыжи, обтянутые мехом, он тянул за лямки нарты. Маша сзади подталкивала их палкой.
Ночь выдалась морозная, звездная. Тайгу освещал большой месяц. Скоро должен быть и поворот, покажутся два знакомых домика.
И вдруг до Иптешевых донесся протяжный собачий вой. Они остановились, прислушались и молча переглянулись. Обоим стало тревожно.
— Жив ли отец? — тихо спросила Маша.
Федот, не отвечая, бросился под гору.
Через несколько минут брат и сестра добежали до дому. Из-за двери доносились шум, пронзительные крики. Пес Быстрый, узнав хозяев, перестал выть и запрыгал, стараясь лизнуть Машу в лицо. Из дома вышла старуха соседка с трубкой во рту.
— Хорошо, что приехали, — сказала она. — Совсем плох отец. Чуть не помер. Грудь шибко болит, задыхается. «Что, думаю, делать?» Сын мой на охоту ушел. На заимке ни души. А ему все хуже и хуже. А тут Савелий явился, говорит, освободили его. Вы тише, он шаманит.
Маша опустилась на толстое бревно и заплакала.
Соседка бережно обняла ее за плечи, увела к себе. Федот подошел к избе и заглянул в окно.
В избе было полутемно. Только изредка языки пламени, вырывавшиеся из потухающего камелька, выхватывали из мрака широкую деревянную лавку, покрытую медвежьей шкурой, и на ней отца. Федот разглядел рослую фигуру Савелия. На нем была длинная черная рубаха, наброшенная прямо на голое тело и перехваченная цветным кушаком. Савелий сидел с закрытыми глазами на корточках и что-то бормотал. Потом отскочил в сторону, высоко подпрыгнул, принялся дико бить колотушкой в кожаный бубен, расписанный уродливыми фигурками духов. Бубен глухо рокотал, звенел колокольцами-шаркунцами, наполняя избу неистовым шумом.
Шаман «созывал духов». Потрясая бубном, он гикал, завывал и хрюкал, в исступлении кружился около огня. За ним по избе кружилась длинная, несуразная тень. Савелий с трудом удерживал в руках расписной бубен — бубен с каждой минутой тяжелел: слетевшиеся духи расселись на нем, каждый на своем рисунке. Но вот, замерев на месте, шаман открыл глаза, крикнул неестественно высоким голосом и как подкошенный упал на пол.
Федот хотел и не мог оторваться от окна… Он видел, как шаман ползет на животе, извиваясь змеей, к камельку. Пламя освещало морщинистое лицо с крупными бородавками, жидкие усы… У камелька Савелий опять сел на пол и, покачиваясь из стороны в сторону, снова начал бормотать, потрясая тяжелым, словно чугунным, бубном.
Сквозь стекло до Федота доносились обрывки коротких фраз:
— Я вызываю силу… У меня каменное сердце… Белые тучи надвигаются… Падает синий огонь… Духи слетаются… Девятиногий черный бык…
Шаман вскочил, подбежал к туесу с арачкой и стал ложечкой разбрызгивать капли по избе — задабривать духов. И снова кружился, бил в бубен. Насадил на суковатую палку пучок бересты, зажег и, чадя ею, принялся носиться по избе — изгонять злых духов.
Федот слышал, как шаман визгливо кричал на отца:
— Шайтан знает, что ты хочешь жилу показать, он сказал, не даст тебе здоровья и совсем убьет, если приведешь людей туда. Шаман велит, чтобы ты сказал мне, где эта штольня.
Федот взглянул на отца. Отцу было совсем плохо. Он задыхался от чада и едкого дыма.
Парень бросился в избу.
— Оставь наш дом! — резко крикнул он Савелию.
В избе сразу стало тихо. Только потрескивали в камелька дрова. Савелий обмяк и бессильно опустился на табуретку.
Старик Иптешев открыл глаза, слабо улыбнулся сыну. Вошли соседка и Маша.
— Что ты наделал! — вскрикнула старуха. — Отец утром, может, здоровый будет… Зря, что ли, телку кололи.
— Это ты велел телку заколоть? — крикнул Федот Савелию.
— Не я, шайтан велел.
— Пошел вон! — Парень замахнулся.
— Не гони… — тяжело выговорил отец. — Он гость, хотел мне добро сделать… Да видать, теперь шаман не помогает…