Услышав легкий гул одобрения, председатель добавил:
— Муку дадим. Свои люди — сочтемся. С расчисткой дороги и транспортом тоже подможем. Мы понимаем, что к впередовцам дорога вам теперь заказана.
Пожилая колхозница, поправив у очков веревочные заушники, откашлялась и сказала:
— Степанову помогать не след, он к нашему брату, колхознику, барское отношение имеет. Но мы понимаем, что на прииске люди живут, стройка ведется.
— Мы-то понимаем, а он — ученый человек, а не знает, чей хлеб жрет, — вставил старик с суковатой палкой, с которым Виталий Петрович повстречался у конторы.
Степанов сидел красный, словно после бани, часто вытирал платком лоб и думал: «Высекли за дело. Терпи, брат Виталий, тебе причитается. Выходит, партийный выговор заработал ты по-честному…»
На перевалку он вернулся, однако, в приподнятом настроении: помощь обещана.
С рассветом Виталий Петрович отправился снова в дальний путь — на станцию, а Краснову поручил отгрузить колхозную муку.
Дорога по льду реки Сибирки испортилась, двигаться по ней стало опасно. На перекатах вода промерзла до дна, образовала большие серые наледи, переходящие в глубокие промоины, скрытые от глаз снежной порошей. К тому же конь Степанова напорол ногу и теперь, хромая, с трудом передвигался по льду.
Ехать было скучно: ни попутчиков, ни встречных, и не у кого узнать, сколько еще осталось до станции, — лишь снег да ветер. Пристально всматриваясь вдаль, он заметил черную точку. Она на глазах росла, и Степанов сообразил, что видит лошадь. Обрадовавшись предстоящей встрече с человеком, он остановил Серка, распахнул доху и, достав портсигар, стал дожидаться.
Тощая, облезлая кобылка трусцой тащила старые, с обломанными обводьями сани, в которых, завернувшись в овчинный тулуп, спал возница. За санями рысил тонконогий жеребенок, встретивший Серка испуганным ржанием.
— Эй, приятель! — крикнул Степанов.
Возница вскочил на коленки.
Кобыла остановилась. Степанов протянул открытый портсигар.
— Давай покурим! Сколько километров осталось до станции?
— Ох, и испужал ты меня, лиходей! — сказал старик и взял папиросу.
Помяв ее грязными пальцами, он спросонья оглядел Серка, потом, утерев нос рукавом тулупа, недовольно пробурчал:
— На твоем коне — не более полсотни, а на моей кляче — верная сотня верстов. Ну, покедова! Торопиться надобно, — И, заложив папиросу за ухо, поднял торчком большущий воротник тулупа, скрывший его с головой, и улегся в розвальни.
Видя, что старик не расположен продолжать разговор, Степанов сел в сани и погнал коня. Чтобы разогнать тоску, он запел старую ямщицкую песню…
Только на третий день среди бескрайнего снежного моря увидел он круглую водозаборную башню железнодорожной станции и паровоз с кудрявой шевелюрой красного дыма, окрашенного светом семафора. Оставив коня на заезжем дворе до прибытия Краснова, Виталий Петрович поздним вечером сел в поезд.
Глава тридцатая
У «ДАНТИСТА»
Отправив первый обоз с колхозной мукой, Краснов улизнул в город Подгорный. Вечером, когда стемнело, он отправился на дом к знакомому «дантисту».
Домик-особняк стоял в глухом тупиковом переулке. Подойдя к палисаднику с надписью «Во дворе злые собаки», Краснов в нерешительности остановился. К забору, почуяв чужого, бросилась с лаем огромная лохматая собака, со скрежетом протащила железное кольцо по натянутой проволоке. Краснов выжидал. Вскоре на злобный лай вышла укутанная в белый шерстяной платок женщина и, узнав гостя, отогнала собаку.
Краснов поздоровался и, опасливо поглядывая на рычавшего пса, прошел в дом.
Хозяйка провела его в зубоврачебный кабинет и попросила немного подождать.
Кабинет блестел масляной краской, стальными инструментами, фарфоровой и стеклянной посудой. Краснов снял с себя тяжелый брезентовый пояс с зашитым внутри золотом и сел на диван, разглядывая мокрые следы, оставленные им на новеньком блестящем линолеуме.
Вошел пожилой, но крепкий мужчина в белом халате, круглой шапочке и, приветливо улыбаясь, пожал гостю руку.
Хозяин дома «дантист Иванов» не был зубным врачом, так же не был он и Ивановым, но все окружающие считали его доктором. Ссылаясь на неважное здоровье, он давно нигде не служил, и его не беспокоили: в шестьдесят лет человек может спокойно отдыхать. Но Дмитрию Дымову было не до спокойного отдыха — он делал деньги.
Судьба его не баловала. С тех пор как удрал он с хозяином Южных приисков мистером Смитом, так и пошла жизнь кувырком, по-собачьи. Сначала отступали с Колчаком, потом с японцами и вскоре докатились до Владивостока. Здесь мистер Смит пытался распродать по дешевке свои золотые прииски, утверждая, что красные будут скоро уничтожены, но покупателей не нашлось.
Перед занятием Владивостока Красной Армией мистер Смит сделал красивый жест: выдал Дымову доверенность на управление приисками сроком на двадцать пять лет, по истечении которых Дымов становится их хозяином. Облагодетельствовав Дымова, мистер Смит поспешно отбыл на американском пароходе на родину.
Дымову же дальше отступать было некуда, возвращаться на родной прииск боязно: могли заинтересоваться историей штольни и погибших людей, — поэтому он превратился в Иванова и занялся привычным ему делом — скупкой золота.
На одной сделке Дымов провалился, был арестован и за спекуляцию угодил в исправительный лагерь. Во время войны его выпустили досрочно, и он, женившись на вдове, поселился в Подгорном. Зажил тихо, по-стариковски. Диплом зубного врача, к тому же пенсионера, отводил от него всякие подозрения. «Дантист» ворочал большими делами. Скупая ворованное на приисках золото, он переправлял его на черные рынки, зарабатывая на этих операциях сотни тысяч рублей. Дела велись осторожно. «Дантист» никогда не выходил за ограду своего особняка, привозили добычу его клиенты, увозила жена. Корпорация спекулянтов золотом работала без провалов.
Хозяин и гость дружески поболтали о всяких пустяках и вскоре перешли к делу.
— Живу теперь с петлей на шее, каждую минуту жду, что она вот-вот и затянется, — докладывал Краснов, держа в руках тяжелый пояс. — Новые хозяева Степанов и Рудаков — будь они трижды прокляты! — и работу, и людей взяли в железные руки. Пока не поздно, мне нужно тикать.
«Дантист» с безучастным видом взвесил на аптекарских весах золотой песок.
— Четыреста граммов. На этот раз ты привез маловато.
— Думается, последний раз привез. Артель свой век кончает, а у казны не разживешься. Цену придется накинуть. Сегодня не то, что прежде-то.
«Дантист» отрицательно покачал головой, ссыпал золото в фарфоровую банку и аккуратно отсчитал деньги. По сумрачному лицу Краснова хозяин понял, что тот недоволен ценой и, пожалуй, больше к нему не придет. Потеря верного человека на своем прииске — а Дмитрий Дымов уже несколько лет считал Южный своим, так как срок, установленный мистером Смитом, истек — испугала хозяина, и, помедлив, он все же отсчитал Краснову еще тысячу рублей.
— Премного благодарен, по гроб жизни молиться за тебя буду, как за отца родного, — низко кланяясь, чуть ли не запричитал Краснов, поспешно рассовывая по карманам деньги.
— Что новенького у вас? Цела ли еще та богатая жила? — выспрашивал хозяин, наливая гостю в фарфоровый стаканчик спирта.
— Недавно нашли. «Товарищи» всю тайгу, обшарили, даже в ней не скроешься теперь, — со злобой ответил Краснов и опрокинул стаканчик. Толстый рубец шрама на его виске побагровел, налился кровью.
— А что еще нашли у вас хорошего? — сняв круглую докторскую шапочку и поглаживая широкую плешину, выпытывал хозяин.
— Много золотой руды открыли на Медвежьей горе и еще какие-то металлы, да о том только начальство знает.
— Я хозяин Южного прииска и тоже должен знать обо всем, ты посматривай за моим добром, — подливая еще спирта, поучал хозяин.