В самой светлой и большой комнате женщины накрывали длинный ряд столов, в соседней — собрались покурить мужчины.
Разговор начал Степан Иванович Кравченко:
— Строится, хорошеет наш медвежий угол. Скоро город в тайге будет. А в первый раз с мишкой я встретился как раз у нашей теперешней конторы. Глухая тайга здесь была. Пошел я шишковать — кедровых орешков для сибирских разговоров на зиму заготовить. Залез на высокий кедр, обдираю с веток шишки. Вдруг внизу хозяин тайги как рявкнет!.. Гляжу, братцы, медведь ко мне лезет! Я со страху чуть не свалился. Стал выше взбираться, а он, подлец, за мной. Трах! Верхушка-то надломилась, и полетели мы оба вниз. Я в сучьях запутался, повис, а медведь разбился. Поутру слез я с кедра, ударил Топтыгина раза три для виду ножом, а после всем рассказывал, что один на один заколол…
— А ты, Степан Иванович, ловко заливать умеешь. Охотник, якорь тебе в глотку… Только следопыт-то из тебя не больно важный — Дымова не сыскал… — укоризненно вставил Захарыч.
По комнате прокатился смешок. Пихтачев попросил сидящего рядом Турбина:
— Расскажи-ка, Максимыч, молодежи насчет жеребьевки. Страсть любопытная история!
Егор Максимыч устроился поудобнее в кресле и не спеша заговорил:
— Приискатель я, вы знаете, потомственный. Еще дед работал у Демидовых на золоте. Да не выдержал и бежал вместе с моим папаней в тайгу. А тут их и подцепили. Заковали и на двадцать лет спустили под землю в медный рудник. Дед там и умер, под землей, — упал с прикованной тачкой в старую выработку… — Максимыч вздохнул, расправил бороду. — А отец удрал через ствол старой шахты. Добрался до золотых приисков — и все тут. Парень он был еще молодой, могутный, красивый, вроде твоего Ванюшки, Степан Иванович. С годок попрятался, а там женился на дочке кержака, да и пошел по золоту. Домой только в зиму приходил. Ему фартило. Его так и прозвали — «фартовый Максим». А домой все равно приходил в лохмотьях… Только у молодца и золотца, что пуговка оловца!
Слушатели придвинулись ближе. Турбин замолчал и весь ушел в воспоминания. Потом вновь неторопливо заговорил:
— История эта вышла, когда жили мы на заимке Незаметной, где теперь прииск. Весной собрался отец и пошел на здешний ключ Банный. Бил, бил шурфы… Как назло все пустые. Не знает, что делать. А тут на его шалаш как раз набрели два бродяжки-золотоискателя. Сели у костра и давай уговаривать. Ключ, говорят, есть богатый, да без откачки воды не взять. А с откачкой нужна артель не меньше четырех человек. Говорят, и продукты есть, завезли еще зимой на нартах, до осени хватит как раз на четверых. Там и товарищ ждет с лошадьми. Подумал-подумал отец и согласился. Закопал в приметном месте свое барахлишко, взял топор и пошел. Идет, на ходу зарубки на деревьях делает, чтобы не потеряться обратно. Дороги тогда были известные — пеший не везде пройдет.
В комнате стояла тишина. Максимыча никто не прерывал.
— Добрались до ключа. Теперь он Шальным называется, на Каменушке. Сейчас туда два часа лету, а они двадцать пять дней до него добирались. Однако добрались не зря. Золото и вправду шальным оказалось. Но и работы с ним хватало. С зорьки дотемна не вылезали из ямы. Переспят часок-другой, перекурят наспех — и опять за лопаты. И как их не завалило там! Грунт неустойчивый попался, а крепить некогда… Посмотрел бы на них Виталий Петрович, меньше бы ко мне придирался за технику безопасности!
Максимыч выразительно глянул на Пихтачева.
— Продуктов до осени хватило. Но в обрез. Оставили только запас на обратную дорогу… Шахтенку затопили, замаскировали, чтобы до весны никто не заметил. Первые два дня шли с утра до ночи, а на третий лошадь сломала ногу. Пришлось прирезать. Мяса, сколько могли, взяли с собой. По ночам больше не двигались: за вторую лошадь боялись. А спать-то все равно не спали. Каждый за свое золото опасался. Друг другу перестали доверять.
Протянули так суток пятнадцать, а заимки, где оставили продукты, не видно. Сбились с пути и сами не знают, где бродят. А тут дожди зарядили. Есть нечего. Остался небольшой кусок конины, да и тот порченый. Однако решили сберечь его про самый черный день. Стали искать ягоды, орехи. Да много ли их поздней осенью? И вот решили, что завтра зарежут коня. Повеселели, двинулись дальше. В сумерках подошли к горной речке. Бурная такая. Срубили березу, перебросили вершиной на другой берег. Отец, Иван и Кирилл перебрались хорошо. А последний, Данила, задери его медведь, тот что переправлял коня по реке, чуть не сорвался с бревна и выпустил узду. Коня течением бросило прямо на камень. Ударился, нырнул раза два и пропал. Известно, доля приходит золотниками, а недоля — пудами. Бросились искать — ну, где тут! Видят золотоискатели: смерть. И последний кусок тухлой конины потонул вместе с лошадью.
Максимыч замолчал.
— А дальше? — почти шепотом спросил Вася.
— А дальше поняли: всем из тайги не выбраться. Пошел снег. Одежонка летняя. От голода последние силы пропадают. Кого-то из четверых нужно кончать. А кого? Кто послабее?
Максимыч снова умолк, словно собираясь с мыслями. Но сейчас же глухо заговорил опять:
— Первым Кирилл начал: «Кто, говорит, лошадь потерял, пусть тот и отвечает». Однако отец не согласился. Предложил по-честному — бросить жребий. Данила нашел в кармане бумажку, разорвал ее на четыре части, на одной углем крест вывел и передал самому слабому — Кириллу. Тот снял картуз, положил в него бумажки, встряхнул несколько раз. Иван, белый что снег, снял шапку, перекрестился, выхватил бумажку — и в сторону. Развернул трубочку — жизнь. За ним подошел Данила. Этот посмотрел бумажку сразу. Тоже без креста. Очередь за отцом. Вытащил не торопясь, а Кирилл развернул свою, последнюю. Развернул и завыл диким голосом…
Рассказ оборвался: в комнату вбежала нарядная Наташа.
— Пошли быстрей к столу. Пошли, пошли!
Гости двинулись в большую комнату. Здесь пахло хвоей: стены были убраны скрещенными пихтовыми ветками. Столы ломились от изобилия снеди. Тут и традиционные рыбные пироги, сибирские шаньги, огромный медвежий окорок, жареные таймени, глухари. На больших деревянных блюдах, специально вырезанных для свадьбы, дымились пельмени. Бутылки с вином чередовались с графинами, наполненными самодельными ягодными настойками — брусничной, малиновой, клубничной, смородиновой. Посреди стола красовалась приискательская «вишневка»: в четвертной бутыли со спиртом одиноко плавала неизвестно кем завезенная на прииск темно-красная вишенка. В углу, на отдельном столике, стоял бочонок с пивом и рядом — два берестяных туеса с медовухой.
Гости шумно рассаживались.
На красном месте сидели молодые. Маша была в белом шелковом платье, в черные косички вплетены живые цветы подснежника, смуглое лицо румяно от смущения. Петро, в синем костюме и белой рубашке, держался натянуто. Рядом с невестой сидел ее отец, а дальше — Рудаков, Быкова, Вася. Около Петра сели Наташа, Иван и супруги Степановы.
— Петро! Держись проще! Что ты как будто аршин проглотил? — шепнула Наташа. — У тебя глупый вид.
— Это, Наташенька, от отсутствия жениховского опыта, — так же шепотом ответил он, — В следующий раз буду иметь лучший вид… — И он чуть не вскрикнул: Маша под столом больно ущипнула его.
Иван постучал ножом по графину, устанавливая тишину. Худой и бледный, старик Иптешев, только что оправившийся от болезни, поднял наполненный вином стакан.
— Моя долго-долго живет на свете. Старый время много горя видел. Совсем темна-темна был. Федотка, Марья Советский власть на ноги поставил. Грамоту дала, свет дала, хорошую жизнь дала… Хорошо мой дочка, частливо жить будет. Хороший человек замуж идет. Моя желает им полный дом детка.
На глазах старика блеснули слезы. Ему хотелось очень много сказать и дочери, и сыну, и всем этим людям, таким близким и дорогим. Но слов не находилось.
Выручил его Турбин.
— Выпьем за молодых, за то, чтобы Маша была мать-героиня! — во весь голос крикнул он.