Все поднялись. Зазвенели стаканы, рюмки, бокалы.
— Марья! — позвал успевший где-то выпить и уже захмелевший Захарыч. — Поднеси-ка сама всем по чарочке.
— И когда это ты, батя, успел заправиться? — спросила отца Наташа.
— Бутылочку чайкю я уже испил, дочка! — виновато признался Захарыч.
За столом снова зашумели.
Маша, зардевшись от смущения, неловко взяла поднос и понесла по кругу. Руки ее дрожали, вино расплескивалось.
Гости, делая вид, что не замечают ее смущения, с дружеской улыбкой один за другим брали рюмки. На другой поднос, с которым шла вслед за Машей расфранченная Ксюша, бросали подарки — золотые колечки, серьги, деньги. А подарок брата, шкуру огромного медведя, и на поднос было не уместить. Когда Маша подошла к Виталию Петровичу, тот положил на поднос новенькую сторублевку и ключ.
Маша удивленно взглянула на начальника прииска.
— Эх, ты! Охмелел, паря, видать, путаешь вилку с бутылкой, — сказал Захарыч.
Но Виталий Петрович только усмехнулся:
— Бери, Маша, бери! Это ключ от первого нового жилого дома, который тебе и Петру построил прииск.
Все захлопали в ладоши. Кто-то басовито выкрикнул «Горько!»
— Вон кому мои мастера новый домик у околицы отгрохали! — подал голос Захарыч. — Значит, у молодца не без золотца, а у красной девушки не без серебреца…
— Шабер! Сосед! — позвал Бушуева Степан Кравченко. — Давай выпьем!
— Прошу внимания к оратору! — кричал Вася, вытирая пестрым платком веснушчатую физиономию.
Заложив одну руку за борт черного пиджака, а другую вытянув прямо вперед, он начал:
— Если всем молодоженам будут выдавать новые дома, то я готов… так сказать, осчастливить человечество…
— Но дома выдают только один раз, при первом браке. Не думай, что каждый раз, как ты задумаешься о человечестве, ты будешь получать квартиру, — под общий смех заметил Виталий Петрович.
— Да и кто за тебя, воробья, пойдет? — закричал Федот.
Вася вздохнул, скосив глаза на покрасневшую до слез соседку — маленькую и такую же курносую, как он, молоденькую учительницу.
— Найдутся и такие, что пойдут с охотой, все зависит от Василия Николаевича…
И чистым, звонким голосом Вася пропел, ко всеобщему удовольствию и крайнему замешательству учительницы:
— Не свисти, свистун, учителку в краску вогнал! — возмущался Захарыч.
Подвыпивший Вася, все время бросая взгляды в сторону Быковой, произнес целую речь о пользе жизни семейной, «оседлой», о том, как важно человеку мыслящему иметь верную, тоже «культурно мыслящую» подругу жизни.
— Завидки берут, когда ты трепешься, — смеясь, сказал Иван.
— Мне все завидуют, потому и затирают меня как оратора и мыслителя, — отшучивался Вася.
Старик Иптешев, застенчиво улыбаясь, тихонько покачивал головой, как бы призывая гостей быть свидетелями его счастья.
— Смотри, батька от радости аппетит потерял, — Федот кивнул сестре на тарелку отца. Еда на ней была нетронутой.
— Что куражишься, Гаврила, закусывай! — закричал Степан Кравченко и потянулся к нему со стаканом вина.
Они выпили, но старик, равнодушно осмотрев богатый стол, пожевал черного хлеба.
Маша вышла из комнаты и вскоре вернулась с полной тарелкой тонко нарезанных кусочков сырой мороженой рыбы. Старик благодарно посмотрел на дочь.
— Чудак ты, Гаврила! На столе царская закуска, а его на строганину тянет, — Степан Иванович пожал плечами.
Наташа поставила на стоя пышущий жаром ведерный самовар и нараспев пригласила:
— Чай пить — не дрова рубить, налетай, пока крепкий!
В шум веселья ворвались голосистые переливы баянов, и гости, встав из-за стола, устремились в соседнюю комнату.
Под звуки вальса по комнате закружились пары, танцевали все — молодые и старые. Катя незаметно для окружающих следила за Рудаковым, ждала, что именно сегодня он заговорит с ней. Но около него все время были люди.
— Как душно! — раскрасневшаяся Катя обмахивала лицо вышитым платочком. — Пойдем на улицу, Ваня.
Они вышли на крыльцо. Вася проводил их ревнивым взглядом. На улице было тихо. Легко дышалось здесь в этот необычно теплый для сибирской весны вечер. Где-то за вздувшейся от большой воды, почерневшей рекой страдала одинокая гармонь.
— Хорошо у вас на Южном… — говорила Катя. — Какой здесь хороший народ!
— А чем хуже на Новом? — спросил Иван.
— Видишь ли, Ваня, там тоже хорошие люди. Но здесь я чувствую себя особенно легко и свободно. Мне доверили большую работу. Все начинаем заново, и я изо дня в день ощущаю, вижу, что получается. На моих глазах меняются люди. А в этом большое счастье. У меня все время настроение превосходное, словно лечу на крыльях. У нас чудесные ребята, спайка великолепная, дружба настоящая, и я убеждена, что дело пойдет отлично… Вы всё впитываете как губка, работать способны сутками, не считаясь ни с чем. Я сама в работе горячая и люблю таких людей.
Скрип открывающейся двери остановил Катю. На пороге в обнимку появились Пихтачев и Захарыч, они высокими тенорками тянули:
Заметив Быкову, певцы поспешно развернулись и нырнули в дом, захлопнув за собой дверь.
Катя вздрогнула от знобящей прохлады, и Иван заботливо укрыл ее своим пиджаком. Уличный репродуктор донес до них мягкий лирический голос: «Я вас люблю, люблю безмерно…», и Иван тихим баритоном повторил слова арии. Вновь скрипнула дверь, выглянул Вася, посмотрел на молодых людей, услышал Ивана и снова исчез.
Подойдя к кругу, в котором плясала Наташа, Вася поманил ее пальцем.
— Что случилось?
— Пляшешь?
— Пляшу. А что?
— Пляши, да не пропляши.
— Если перехватил, пойди выспись, а другим не мешай веселиться.
Захмелевший Вася удержал Наташину руку и, отведя девушку в сторону, прошептал:
— Иван с Катериной Васильевной воркуют как голубки. Друг-то мой шепчет ей: «Я вас люблю, даже сверх нормы». А дальше я и слушать не стал, ушел от греха подальше. Скандал на всю тайгу!
Наташа, закусив губу, настороженно встретила подошедшего Ивана…
— Пойдем станцуем, Наташа.
— Благодарю, я ухожу домой.
— Подожди, еще рано, я провожу тебя.
— Ухожу и не провожай, — уже возмущенно ответила девушка и вышла из зала.
«Ревнуешь?» — спрашивала она себя, но, к удивлению, не стыдилась этого нового для нее чувства. Ивана Кравченко остановил Вася:
— К Катерине Васильевне лучше не подходи. Я за себя не ручаюсь, хоть ты мне и друг с малолетства, — предупредил он.
— Лопух ты, Васька. Слеп, как настоящий влюбленный… — Иван оборвал себя на полуслове: к ним подходила Катя.
— Где Наташа? — спросила она.
— Ушла домой.
— Зачем же отпустили ее!.. — упрекнула она Ивана и, взяв Васю под руку, пошла с ним танцевать.
Счастливый Вася, проходя мимо Ивана, гордо задрал нос и показал ему язык.
Вальсируя с Катей, он внезапно решил объясниться.
— Хорошо быть семейным, Катерина Васильевна, завидую я Петру… — начал он. — Даже в песне поется: «Если парень холостой, он как будто бы пустой».
Катя плохо слушала партнера, она искала глазами Рудакова. Но его не было в зале. «Значит, ушел домой…» И всякий интерес к свадьбе, к шумному веселью у нее сразу пропал.
— Вы не смотрите, что я речист, я с серьезными намерениями.
— За чем же дело, Вася? Женись и ты…
От ее слов у Егорова все закружилось, и он налетел на танцующую пару.
— Виноват… Неужели это не сон, Катерина Васильевна? — чуть слышно произнес он.
— При чем здесь сон? Девушек хороших у нас много, выбирай любую.
— Я готов хоть сейчас, только позвольте.
— Позволяю, выбирай… Хотя ты уже сделал выбор? Учительница очень недурна… А я потанцую с Турбиным. — И Катя, оставив Васю, протиснулась к Егору Максимычу.