— Михайла ест один раз в день — с утра до вечера.
— Нет, он ест часто, но много.
— Похудел даже на одну слезинку…
Михайла, помалкивая, проворно двигал челюстями.
— В охотку ест, от пуза.
— И чего вы на человека наседаете? Михайла, брат, и работать стал мастак. Угонись-ка за ним попробуй, — сказал Захарыч.
— Это верно, все доски съел, пилорама не поспевает. Намаялся с ним, спину не разогну. — Лебедчик Пашка положил на стол ложку, вытер ладонью жирные губы и сладко потянулся.
Плотники крутили цигарки.
— Значит, вы обязались досрочно закончить строительство фабрики, — говорил, просматривая обязательства бригады, Пихтачев. — Этот пункт у нас будет выполнен, ничего не скажешь.
— Неверно, паря! Перевыполнен! — воскликнул дядя Кузя. — Окромя фабрики дробилку да эстакаду к маю наполовину закончим.
— Заливаешь? — усомнился Пихтачев.
— Не спорьте с ним, ребята! — опять раскипятился Захарыч. — А ты, проверщик, запиши: работа у нас потоком пошла, меньше трехсот процентов до праздников давать не будем. — Хлебнув ложку щей, Захарыч обернулся к плотникам: — Окореняли мы теперь здесь. Так я говорю, ребята?
— Верно!..
— А как у вас насчет норм? — спросил Пихтачев, с удовольствием поглощая горячие щи.
Нормировщик, долговязый парень, раскрыл блокнот, поводил куцым карандашиком по колонке цифр.
— Извиняюсь, разрешите. За двадцать пять дней в среднем на бригаду сто восемьдесят шесть процентов. За месяц ожидается больше двухсот.
— А двенадцать плотников, что обещал Захарыч обучить?
— Извиняюсь, разрешите. Шестнадцать обучил, — ответил за бригадира нормировщик, — все по четвертому разряду трудятся.
Пихтачев делал отметки в записной книжке, а Захарыч поставил карандашом какие-то только ему понятные знаки на гладко выстроганной доске.
— Что это ты там за каракули выводишь? Какая такая у тебя двойная бухгалтерия? — Пихтачев, насмешливо улыбаясь, похлопал по доске.
— Сам ты двойная бухгалтерия! У нас все начистоту! — обиделся старик. Потом сердито заторопил Пихтачева: — Ну, паря, все прописал? Ежели все, отпусти наши души на покаяние. Однако еще часика три поработаем. Может, и ты подмогнешь нам? Не отвык от нашей работы, бывший кабинетчик? — уязвил напоследок Захарыч, отряхивая с бороды крошки черного хлеба.
— У нас веселей, Павел Алексеевич, — вставил дядя Кузя.
— Э, старички, разве я сидел когда в кабинете? Напраслину уж только на меня не возводите! — отбивался Пихтачев. — Давайте к делу ближе. Брак в работе был?
— Браку не было.
— Может, какие переделки, а? — Подмигнув, Пихтачев заложил за ухо окурок.
— Переделки?.. — Захарыч поперхнулся и закашлялся. — Переделки, понятно, были. Мастера — молодые, тайга и та не сразу растет.
— Это все справедливо. Только в вашем обязательстве сказано: брака не допускать. Выходит, не выполнили, а уже на лаврах вздумали ночевать. А с экономией как?
— Малость тоже не уложились, кубов десять леса перерасходовали. Да ведь лес-то плохой, отходов сколько!.. А главное, чем его считать, ты смотри, сколько построено! — шумел Захарыч.
— Неверно, батя! По-старому, по-старательски, это у тебя получается. Считать надо, обязательно считать, — дружески наставлял Пихтачев.
— Ты, Павел Алексеевич, на притужальник не бери. От тебя такие слова смешно слушать, — сердито пробурчал старик.
— Забыть пора про старое. Хотите, я вам почитаю, что в стране делается?
Пихтачев торжественно развернул свежий номер «Правды» и прочел заметку о комплексной экономии.
— Экономия — великое дело! — сказал многозначительно Пашка и поднял вверх указательный палец.
— Посчитайте сами, что можно было бы сделать из выброшенных кубометров. А если бы сэкономили еще? — подзадоривал Пихтачев.
— Поди-ка, верно! — задумчиво промолвил Захарыч. — Не считаем мы лес, в тайге, дескать, его много. И ежели всерьез говорить, то можно наполовину, однако, отходы сократить.
— Не… хватил! Многовато, пожалуй, будет. — Дядя Кузя покачал головой.
— Раз я сказал, значит, отрезал. Ты что, субординацию не знаешь? — набросился Захарыч на дядю Кузю; он не терпел, когда его поправляли.
— А что это за птица? — простодушно поинтересовался дядя Кузя.
Захарыч откашлялся, подумал и ответил:
— Субординация — это значит когда кто умеет дать видимость, что он глупее, чем его начальник.
Все засмеялись.
Стряпка разлила из закоптевшего чайника по железным кружкам чагу — заварку из березового гриба, чудодейственно помогавшую от изжоги. Пихтачев, с наслаждением отпив из кружки черный терпкий напиток, покровительственно сказал:
— Мужичонки вы ничего, работящие, буду просить начальство премировать вас.
Он простился и ушел.
— Да-а-а, — глядя ему вслед, протянул Захарыч. — Видать, сменился наш Павел Алексеевич после болезни и той аварии на гидравлике. Подобрел к людям, вишь, рудником интересуется, беспокоится о нем. А ведь совсем недавно-то…
Шагая по таежной тропе, Пихтачев свистел, подражая летящим рябчикам.
Было по-летнему тепло, и Пихтачеву захотелось напиться из родника, что был тут поблизости. Пройдя несколько шагов, свернул с тропинки к знакомому бочажку. Из-под огромного замшелого валуна вырывался и бежал, тихо урча, горячий ручеек. На седом мху валуна сидел, посвистывая, полосатый бурундучок. Пихтачев слегка подсвистнул. Бурундучок повел по сторонам усатой мордочкой и, помедлив, ответил. Павел Алексеевич вновь ласково свистнул, и зверек короткими перебежками стал приближаться на призывную песню. Пихтачев близко приманил доверчивого зверька и, вложив два пальца в рот, оглушил его лихим, пронзительным свистом.
— В другой раз уши не развешивай, живо в петле будешь, — засмеялся он вслед перепуганному зверьку.
Пихтачев вынул нож, срезал узкую полоску бересты с молодой березы и свернул полоску воронкой. Потом обломил ветку, надрезал вдоль и защемил ею борта берестяного конуса. Сосуд был готов. Павел Алексеевич с жадностью напился родниковой воды, смахнул с куртки капли и… остолбенел от изумления: перед ним в грязи, на которой виднелись отпечатки конских подков, лежала знакомая железная банка.
Пихтачев нагнулся. Банка была тяжелая, под пломбой. В голову ударила кровь, ему на мгновение стало нехорошо. Увесистым камнем банка оттянула карман, а сердце его забилось так часто, что он даже задохнулся.
Пихтачев сорвался с места и побежал в глубь леса, придерживая рукой карман с больно бьющей по ноге банкой. Забравшись в темную чащу, он сорвал свинцовую пломбу и вытащил тяжелый мешочек.
«Я нашел, оно мое! Пока я день и ночь пластался на артельных работах, все наши старички после смены старались на себя, у каждого в кубышке отложилось. А у меня — вошь на аркане».
Пихтачев схватил суковатую палку, несколькими ударами изуродовал железную банку и огляделся, куда бы ее спрятать. В старом кедре чернело дупло. Здесь ей и место. Банка глухо звякнула о дно.
Пихтачев тяжело опустился на влажную валежину и закрыл глаза руками. «…Что же будет со Степановым? А он думал, что будет со мной? За человека меня не считал, грозился голову снять. А Рудаков что скажет?.. Как быть?..»
Глава сорок вторая
У БОЛЬНОГО
Разгрузка барж шла медленно, тяжеловесные механизмы выгружались с большими трудностями, и Сергей Иванович двое суток не уходил с берега. Наконец, караван во главе с буксирным пароходиком отчалил от Южного, простившись с жителями поселка протяжным гудком.
Пришла телеграмма из главка, в которой требовали ускорить строительство жилых домов, и Рудаков днем находился на жилплощадке, а вечером — в горном цехе и только к ночи забегал в контору — посмотреть новую почту. Но сегодня он ушел от горняков пораньше и направился навестить Степанова.