Плющ во всем видел вредительство. Неудавшаяся операция сельского врача над обреченным больным, плохо выпеченный в пекарне хлеб, павшая от старости лошадь, остановленный из-за отсутствия запасных частой изношенный локомобиль — эти и им подобные факты объявлялись Плющом вредительскими актами. «Деятельность» Плюща создала на прииске обстановку всеобщего недоверия и подозрения.
Нужно было маскироваться, и на всех собраниях и совещаниях Плющ призывал к революционной бдительности, к разоблачению притаившихся врагов народа и ликвидации последствий их вредительства.
Он рассчитал, что для дальнейшей карьеры ему необходимо пробраться в партию. Шаг был рискованный, но он пошел ва-банк и подал заявление о приеме, в котором предусмотрительно скрыл свое прошлое. Плющ был принят в партию людьми, загипнотизированными его «революционной» болтовней, и, получив партийный билет, вскоре перебрался на Южный прииск, чтобы не привлекать излишнего внимания к своей персоне.
Все это было в прошлом. А настоящее?.. Кто знает, чем обернется оно. Но Плющ найдет решение…
Ветер усиливался, он шелестел листвой редкого кустарника, раскачивал верхушки прижавшихся друг к другу пихт, со свистом налетал на каменистую осыпь, подле которой сидел Плющ. Разноголосо кричала тайга. С треском обломилась верхушка сухостойного дерева, Плющ испуганно метнулся в сторону и побежал, часто спотыкаясь о мягкие кочки. Не сразу он понял, что с каждым шагом ноги его все глубже вязнут в теплой жиже. Неожиданно он провалился по пояс. Сбросив тяжелую заплечную торбу, Плющ начал барахтаться в топкой грязи, хватаясь руками за мшистые кочки, но они тотчас же предательски погружались вниз. Болото засасывало все сильнее, вязкая грязь подходила уже к горлу, и тогда Плющ издал душераздирающий крик: «Помоги-и-ите!»
Седая тайга не откликнулась…
Глава сорок седьмая
ПОСЛЕ ДОЖДЯ
Катя сидела у открытого окна и смотрела на темную гору, из-за которой медленно выплывал тусклый серп молодого месяца. Только что прошел сильный дождь, стало прохладно. Катя поежилась, ощупью нашла на спинке стула шерстяную кофту и набросила ее на плечи.
На улице было тихо и безлюдно. Только еле уловимый шорох плутал в ветвях сосен: то дождевые капли стекали с веток. Негромко стукнула калитка, и послышались легкие быстрые шаги. «Кто это мог быть?» — подумала Катя.
У открытого окна вдруг появился Сергей Иванович.
— Ой! — вскрикнула Катя.
— Напугал я вас, извините. Добрый вечер, Екатерина Васильевна, — тихо сказал Рудаков. — Зашел поделиться новостями. Выходите в сад.
— Заходите в комнату, — пригласила Катя.
— На улице сейчас лучше. Жду вас тут, выходите!
Катя вышла, и они сели на скамейку против круглой клумбы, от которой тянуло дурманящим запахом садового табака.
— Знаете, Екатерина Васильевна, а я сегодня любовался шоссейной дорогой. Пришла она к нам на Южный, голубушка, соединила таежный поселок с внешним миром. И вот гости к нам — приехала первая партия фезеушников, а наш новый помощник начальника прииска Пихтачев, что молния, мотался по поселку. И всех хорошо разместил по квартирам. Ну и Пихтачев! Хозяин! Стал таким прижимистым — придирается к качеству глины, песка, дров да все прикидывает убытки и доходы… Да! Чуть не забыл. Сегодня в болоте обнаружили торбу Плюща, его не нашли, наверное, затянуло.
— Что вы говорите! — вырвалось у Кати.
— Он был в одной компании с Дымовым, вместе воровали, как выяснилось на допросе. В торбе Плюща оказалось много золота.
— И подумать только, мы вместе жили с такими гадами, дышали одним воздухом!
— Да-а-а… Урок, — задумчиво произнес Рудаков.
Они помолчали.
— К вам я из конторы. Степанов только что говорил по телефону с министром и уточнил смысл телеграммы о вашем откомандировании.
— Куда же? — воскликнула Катя.
— Заграничная командировка: передать наш опыт зарубежным друзьям.
— Вот не думала!
Рудаков не понял, довольна она или нет этой новостью.
Где-то невдалеке заиграл баян и два голоса тихо запели грустную таежную песню:
Песня оборвалась так же внезапно, как и началась.
— Вот и уезжать мне скоро, от этой поездки отказаться нельзя. Жаль, что мало с вами поработала, это очень обидно. Я буду скучать без вас, — тихо сказала Катя и робко пожала руку Сергею Ивановичу.
— Катюша… — впервые назвал он ее просто по имени.
В сад с громким лаем влетел степановский пес Мохнашка в, облизав Кате руки, уселся рядом. Вывалив на сторону язык, пес тяжело дышал и вдруг, отвечая на далекий собачий лай, снова затявкал.
Катя обняла Мохнашку.
— «…Не лай ты. Не лай. Не лай. Хочешь, пес, я тебя поцелую…» — И замолчала.
— «Да, мне нравилась девушка в белом, но теперь я люблю в голубом», — тихо закончил Сергей Иванович. И, взглянув на Катино голубое платье, смутился: — Люблю Есенина!
Катя медленно встала.
— Мне пора…
Рудаков растерянно протянул ей руку. Волнуясь, он не мог ничего сказать. Девушка стремительно повернулась и, не оглядываясь, ушла в дом.
Сергей Иванович тихонько подошел к открытому окну. Белая кружевная занавеска еле шевелилась от веяния слабого ветерка…
Короткая июльская ночь быстро уходила куда-то за горы. Горизонт на востоке стал бледно-розовым, и вскоре первые лучи восходящего солнца прорезали дымку тумана, пробились сквозь ветви стройных пихт на вершине горы. И вот небо уже золотилось.
Глава сорок восьмая
ПРИЕЗЖАЙ!
Синяя «Победа» неслась по новому шоссе, пугая гудками таежное зверье. Дорога кружила вокруг небольших гор, шла на подъем к огромной Медвежьей, переваливала через нее, тянулась вдоль обрывистого берега реки и терялась в темной тайге.
В машине рядом с шофером сидел Виталий Петрович и, не отрываясь, смотрел на дорогу. Он был без фуражки, сильный ветер трепал его седеющие волосы.
Две недели назад внезапно Степанову пришла от министра телеграмма: выезжать в Москву для нового назначения, дела прииска передать Рудакову.
В разговоре по телефону с главком Степанов уточнил некоторые подробности: ему предлагают возглавить строительство нового золоторудного Кварцевого комбината.
Что же ему соглашаться или отказываться от нового назначения? На Южном, конечно, можно спокойно работать. «Стричь купоны» с прогрессивок и премий. Все это законно. Южный он поднял на своем горбу, не в наследство получил от кого-то. А на Кварцевом нужно все начинать сначала, причем забот и трудностей будет в десятки раз больше, чем здесь. Хватит ли сил? Степанов в сердцах выругал себя — ведь придет же в голову такая чушь! Южный — это вчера, хотя и близкое, но прошлое, а Кварцевый — это завтра, будущее. «Так где твое место, Виталий Петрович?» — спросил сам себя Степанов. От быстрой езды свежела голова, успокаивались нервы.