— Я думаю к городу двинуть. Хватит в глуши таиться. Артомонов тоже так полагает, и Эверов согласен, — не вытерпел наконец Павел. — Вместе-то нас сколько будет! Город возьмем, считай, весь край наш!
Он дернул себя за ухо, с шумом глотнул воздух. Станов даже не шевельнулся.
— Как считаешь? — пересел к нему вплотную Павел.
— Я?
Поручик поднял низко опущенную голову, оглядел помутневшими глазами знакомую обстановку комнаты, и ему показалось, что шкура медведя на полу колыхается.
— Я ничего не думаю, полковник. Я солдат и жду приказа, чтобы умереть, а где это произойдет — безразлично. Вообще-то надо было преследовать противника.
Павел согнал с лица улыбку, раздраженно сплюнул:
— Я не шутки шучу, а о деле говорю. Ты-то как полагаешь?
— Конечно, к городу. Ключевая позиция, стратегический пункт и так далее... Я, полковник, сейчас к серьезному разговору не расположен. Совсем забыл, ведь сегодня день моего рождения. Этому обормоту, — стукнул он себя по затылку, — исполнилось тридцать пять годков. И каких!.. Когда-то моя добрая мама пекла именинный пирог. На мне были короткие бархатные штанишки. Херувимчик, надежда человечества, вундеркинд! Все ушло прахом!.. Я сегодня, полковник, как говорят поэты, настроен лирически. За последнее время чепуха какая-то под череп лезет. Прошлое, прекрасное, как сон, вспоминается. Имение отца, дом с колоннами, тенистый парк... К чему я жил? Вот что меня занимает. Взять такую дрянь, как любовь. Ты думаешь, я любил? Нет, я никогда не любил, душа не лежала. Вот, кажется, понравилось что-то этакое облагораживающее, возвышенное. Нет, не то! А как хотелось, чтобы возле тебя было близкое, дорогое существо, которое бы понимало тебя, сочувствовало, заботилось. — Станов бессильно уронил руки на стол. — Смеяться бы от радости, плакать в минуту огорчения, ревновать, мечтать. Нет, не было ничего! Жизнь какая-то дикая, пустая. Родители это все виноваты, воспитание. Русская интеллигенция, либеральный дух, веяние века. Вот и веют нас по всему белому свету... Не так надо было!
Язык у Станова заплетался. Он видел нескольких командиров и с пьяной озабоченностью не знал, к которому из них обращаться.
Павел протяжно засвистел, сощурив глаза.
— Ну и что? — спросил он насмешливо.
— Конечно, ничего. Этим мир не удивишь. Только тяжело мне. Я вроде неприкаянного, ничто меня не радует... А как могла пойти, как хорошо могла сложиться жизнь! И я бы не оказался здесь, как загнанный волк. Эх ты, жизнь неудачная!
Павел расхохотался, хотя после слов поручика ему стало не по себе.
— Ты когда пьян, не в меру откровенный, друг!
— Что? — переспросил Станов, приподнимаясь, и мутными глазами уставился на командира, кадык у него беспокойно задвигался. — Надо мной смеяться, над моей душой? А знаешь, сколько боли накопилось в ней? Ты не слышал, как нашего брата травили газами?.. Молчи, молчи лучше!
Он взмахнул кулаками и шагнул к Павлу. Командир отошел к камельку, натянуто улыбнулся.
— Ну их к черту! — лениво произнес он.
— Правильно! — подхватил Станов. — Правильно, Пашка-полковник! По-моему...
Он полез целоваться к командиру, но качнулся и вместо Павла обнял столб, подпирающий потолок.
— Я хочу заснуть навеки в тихой келье гробовой! — косноязычно пропел Станов и грузно, мешком, осел на пол, неловко вывернув ногу.
— Спи, поручик! Тебе еще водку пить научиться надо.
Цыпунов перетащил Станова на шкуру, придвинул поближе к столу табуретку, сел и задумался, покусывая кончик ручки. Перед ним лежал чистый лист бумаги с царским гербом в левом верхнем углу. Павел несколько минут смотрел на двуглавого орла с хищно растопыренными когтями, затем старательно, с наслаждением крест-накрест перечеркнул его.
«Радостную весть сообщаю тебе, — разбрызгивая чернила, торопливо писал он. Рука дрожала, и буквы получались неровные, — наш представитель ездил во Владивосток и в Харбин. Пушнину нашу дорого ценят. Нам, якутам, будут помогать. В Харбине собирается большой отряд русских. У них много офицеров, много винтовок и пулеметов. Может, пушки привезут. Они большевиков ненавидят и воевать за нас хорошо будут. А потом...»
Павел оторвался от бумаги, поднял голову и прислушался. Пьяный поручик тоненько свистел носом. Иногда он тяжело вздыхал и что-то бессвязно бормотал. На дворе громко переговаривались отрядники. Напевно звенела пила, стучал топор. Павел почесал в волосах и снова углубился в писание.
«Только смотри, чтобы улусники твои не узнали правду о красных, — напомнил он. — Тогда беда будет. Артомонов ругал уже тебя. Почему он, говорит, солдат своих все время по домам отпускает? В город даже ездят. Наслушаются там всякого. Смотри, больше не делай так. Отрядников возле себя держи. А то и я сердиться буду. С командиров тебя прогоним...»