Научился Назарка не сбиваясь ходить в ногу с красноармейцами, четко выполнял команды «становись», «смирно», «вольно». Он твердо усвоил, что, если бойцы в строю, а Фролов крикнул «равняйсь!», голову тотчас нужно повернуть направо и видеть грудь четвертого человека. Именно четвертого. Вперед выступать нельзя и западать не положено: командир сделает замечание. Вот какая сложность!
Назарка пробовал стрелять из тяжелой боевой винтовки — трехлинейки. После очередного выстрела его чуть отбрасывало назад. От удара прикладом ныло плечо. Каждое попадание его в центр самодельной мишени красноармейцы отмечали шумными возгласами одобрения. Однако свою малокалиберку — подарок Павла Цыпунова — Назарка любил больше: он привык к ней и не делал промахов.
Взвод Фролова разместился в просторном доме, сложенном из массивных круглых бревен. Обширный двор и пристройки были обнесены высоким прочным заплотом из вытесанных топорами лиственничных плах. На коньке покатой крыши, уныло покосившись, покачивался и монотонно скрипел ржавый жестяной петух. Трубу увенчивал насквозь пропитанный дымом обтаявший снеговой колпак. Подогреваемый снизу, он ухарски съехал набок и выпустил из-под себя гирлянду грязных сосулек.
Днем, когда большая часть отряда возводила укрепления или занималась учениями, в доме было довольно свободно. Вечером же, после переклички, трудно было протиснуться из угла в угол.
Назарке особенно нравилось неподвижно стоять в строю. Ноги ныли от усталости, спина немела, но переступать и шевелиться было нельзя. Таков воинский закон. Не мигая, придерживая дыхание, Назарка смотрел на старшину, долговязого Кешу-Кешича, и когда тот выкликал: «Никифоров!» — он бойко, стараясь выкрикнуть возможно громче, отвечал: «Я!»
Это называлось «вечерняя поверка». После нее в комнате царили теснота и давка. Полы полушубков и шинелей, ремни винтовок, подсумки, котелки — все, казалось, нарочно путалось под ногами, мешало, некстати подвертываясь под руку. Семилинейные лампы скудно освещали почерневшие от времени и копоти стены, по которым ошалело метались лохматые бесформенные тени.
Спать устраивались прямо на полу, на мешках, набитых сеном. Одеял не водилось. Накрывались верхней одеждой. Впрочем, в доме к утру даже без подтопки и с открытой вьюшкой становилось жарковато. Под головы пристраивали не отличавшиеся полнотой и богатством содержания вещевые мешки. Плита с расшатавшимся над дверкой кирпичом отлично заменяла стол. Настоящий стол выволокли на улицу. Обедали, расположившись на полу, стиснув котелки в коленях, упираясь спиной в спину соседа, — так удобней было сидеть. Ложки носили за голенищами валенок и торбасов, патроны — в подсумках на ремне, чтоб были поближе, всегда под рукой.
Назарку определили воспитанником к пожилому красноармейцу Теплякову, которого бойцы называли «товарищ командир отделения» или просто «отделенный». Назарка тоже хотел обращаться к Теплякову как остальные, но тот обнял его за плечи, стиснул так, что у парнишки внутри что-то хрустнуло, и посоветовал:
— Зови-ка ты меня, Назарка, просто — дядя Гоша. Лучше и понятнее. Да и по годам ты мне самый раз в сыновья!
До Октябрьской революции Тепляков работал кузнецом. Детство у него сложилось, как и у миллионов подобных ему. Низкая тесная лачуга-полуземлянка в Голодаевке, захлебывающейся в грязи, нечистотах и зловонии. На полу голые малыши со вздутыми животами, искривленными ногами. Отца своего Гоша помнил смутно. Хмурое, коричневого цвета, лицо, до глаз заросшее бородой, толстые вывороченные губы, словно присыпанные толченым кирпичом. Большие, перевитые синими жилами руки, прожженный фартук и ни с чем не сравнимый привкус каленого железа.
Отец умер, когда мальчику не исполнилось и семи лет. А через год мать отдала сына в ученье к кузнецу — приятелю отца. Тяжело было слабыми ручонками поднимать многофунтовый молот, ворочать тугие, неподатливые меха, раздувая в горне злое сине-зеленое пламя. Да что поделаешь? У матери осталось их шестеро, мал мала меньше — лесенка. Гоша был старший.