Размахивая руками, шмыгая носом, Назарка торопливо, взахлеб говорил. Он рассказывал о своих похождениях в лагере белоповстанцев. Хотелось разом выложить все, что он видел, испытал, пережил в Бордоне, но язык не поспевал за мыслями.
— Первым старик по имени Мельчес... «Вредный человечишка». Белый так называл не меня — старика. Потом Семен. Прямо грех — испугался, удивился!.. Потом ревком. Страшно смотреть. Ухо гвоздем приколотили! — Назарка зажмурил глаза, затряс головой и перевел дыхание. — Вспомню — кажется, сам слышал, как он кричал!
Чухломин плохо еще понимал якутскую речь, и когда не мог уловить смысла в сбивчивом Назаркином повествовании, чуть хмурил лоб и вопросительно вскидывал глаза на Теплякова. Не отвлекая Назарку, дядя Гоша вполголоса переводил.
— Повтори-ка те отряды беляков, которые ты упоминал?— попросил Чухломин, когда рассказчик умолк и потянулся к кружке с водой.
Назарка добросовестно перечислил фамилии белогвардейских командиров, присовокупив, что у них вдоволь мяса, масла, хаяха и прочих продуктов. Комиссар долго писал что-то в блокноте, подчеркивая отдельные места.
— Макар Иванович меня крепко заинтересовал! — сказал Тепляков. Он пересел вплотную к столу, постучал ногтем по спичечной коробке и раздумчиво произнес: — Определенно, дело нечистое... Нечистое! — с нажимом повторил он.
— Тут и сомневаться да гадать нечего. По лбу и по затылку замахнулись нас огреть. С двух сторон давануть — и разом конец. Знакомая тактика! — усмехнулся Чухломин, погладил усы и повернулся к Назарке: — Значит, Цыпунов отпустил тебе три дня сроку? Что же, и на том спасибо! Извлечем из этого максимальную пользу... Вот что, Никифоров! Время терять не будем. Сейчас же пойдешь к Макару Ивановичу и сделаешь в точности, как повелел твой бывший хозяин. Дальше видно будет, куда повернут события. А насчет отца ты, парнишка, не кручинься, не носи камень на сердце. На испуг тебя берут, чтобы послушным стал, исполнительным... Ну, ступай, Никифоров, к своему юркому человечку. Не запамятовал, где этот иуда искариотский обитает?
— Найду, пожалуй!
На перекрестке Назарка придержал шаг, огляделся, напрягая память. Да, тогда Павел повернул направо. Эту вожжу он натянул, направляя жеребца, а той — левой — подхлестнул его. Теперь осталось пройти совсем немного, и Назарка медленно пошел вперед.
Вот и дом под четырехскатной крышей, с кирпичной, выбеленной известью трубой. Высокий глухой забор до половины скрывал выкрашенные белой краской ставни. В крепких воротах, окованных по краям железными угольниками, ни одной щелки.
Назарка долгим, изучающим взглядом обвел заплот, крышу и ворота. Он сразу же определил, что со двора никто не выезжал и в него не въезжали. Испятнанный точечками сажи снег был как взбитая перина — ни складки, ни вмятины. К калитке из массивных досок вела узкая, слабо натоптанная тропка. Определенно, здесь обитали какие-то затворники. Они редко выходили на улицу, и люди не часто навещали их. Помедлив, Назарка взялся за металлическое кольцо, осторожно повернул его. Калитка оказалась незапертой и чуть подалась под нажимом руки. Назарка открыл ее, переступил запорошенный снегом порожек. Тоской и запустением повеяло на него. У крыльца ветер намел сугроб с загнувшимся над перилами гребнем. Весь двор неровными буграми покрывала искрящаяся под солнцем пухлая пелена. Ни одного свежего следа. Только к поленнице дров с ополовиненным рядом лиственничных и березовых поленьев вела утоптанная, наполненная косыми тенями стежка. Под тесовым навесом, где некогда стояла телега Павла, было пусто и заснеженно. Лишь у задней стенки траурной каймой чернела земля.
Настороженно озираясь и ступая на носки, словно боясь провалиться, Назарка взошел на крыльцо, передохнул и сильно постучал.
— Кто там? — спросил через минуту сиплый женский голос.
Назарка намеревался заговорить громко, веско, чтобы произвести впечатление, но сразу же заволновался, начал путать родные якутские и навечно запомнившиеся русские слова, которых знал пока не столь уж много. А от этого и засмущался еще больше.
— Мин... я... Огонер-старик Уйбаан... Отец Байбала, Павла, послал... Город ехал. Улахан, много дела есть!