— Когда я был в дороге в Петербург, накидал пару твоих набросков по памяти, — признался слегка смущенно Загорский.
— Какая я… юная, — ответила ему Марина. — Я тут словно подросток, только вышедшая из детской.
— Ну, по сути, так и было, — сказал Сергей. — Сколько тогда тебе было? Семнадцать? Восемнадцать? Совсем ребенок.
Марина в ответ на эту реплику шутливо ткнула его под ребра, затем взяла следующий рисунок. Снова она, снова это наивное детское выражение на ее лице. Зато на следующем рисунке она уже выглядела заметно старше и мудрее, чем на первых. Она была изображена в бальном платье, с веером и бальной книжкой в руках. Гордо поднятая голова и расправленная спина. Холод в глазах. Весь ее облик говорил: «Не подходи ко мне».
— Это из последнего. Когда ты отчаянно сигнализировала мне «Не тронь меня, я больше не люблю тебя», — сказал Загорский. — Иногда эта твоя холодность приводила меня в отчаянье. Я думал, что ничего не смогу изменить.
Марина взялась за следующий рисунок. Она и Воронин в ложе оперы. Он сидит рядом с ней, слегка наклонившись вперед, к сцене, положив руку на спинку ее кресла. Видно было, что он наслаждается от души и происходящим на сцене, и ее близостью. Она же сидит, неестественно выпрямив спину и положив руки прямо перед собой на перила ложи. Вся ее поза — одна напряженность. Глаза полны какой-то тоски.
— Ты видишь, как смотришься? Тоже «Не тронь меня», но уже совсем по-другому показываешь и совсем другому человеку, — Загорский провел пальцем по рисунку. — У тебя такой вид, словно ты сейчас заплачешь.
— Может, это был очень грустный момент в опере, — слегка грубо, сама того не желая, возразила ему Марина.
— Это был водевиль, милая.
Марина прикусила губу. Может быть, тогда в театре ей и было неловко и не по себе быть столь близко к Анатолю, но в беседке несколько дней назад она совсем не была против его близости к ней. Это до сих пор тревожило ее душу. Ей казалось, что она предала своего любимого, ответив на тот, чужой поцелуй. Но признаться в этом Загорскому у нее не было сил. К тому же, рассудила она, подобное никогда более не повторится, потому не стоит омрачать эти несколько дней, что отведены ей воспоминанием об этом неприятном инциденте.
Кроме того, разве поцелуй Анатоля смог воспламенить ее кровь, как Сергей мог сделать одним легким касанием губ? Она должна признать, что поцелуй Воронина был приятен ей, не более. От губ Загорского у нее подгибались колени, и время вокруг останавливалось в тот же миг.
— Мне не нравятся эти рисунки, — призналась она, возвращая листы бумаги Загорскому. — Вернее, нравятся, но я там просто… просто ужасна. То слишком уж по-девичьи выгляжу, то словно ледышка. Нарисуй меня по-другому.
— Как, милая? — улыбнулся Загорский.
— Нарисуй меня женщиной. Любящей и любимой. Такой, как видишь меня сейчас.
И вот он рисовал ее на этой милой полянке, словно маленьком кусочке рая. Рисовал уже пару часов, не отрываясь ни на минуту от бумаги. Уже почти десяток листов лежал рядом с ним на траве, а он все рисовал и рисовал, словно не в состоянии оторваться в порыве вдохновения.
— Как долго ты рисуешь, — Марина принялась растирать онемевшую руку, восстанавливая замедлившееся кровообращение в ней. — Вон сколько уже рисунков. И не даешь взглянуть ни на один!
— Потом, — Загорский протянул руку к бокалу и отхлебнул немного вина из него. — Ни один художник не даст посмотреть неоконченный рисунок.
— Но ты же их закончил, — возразила ему Марина.
— Имей терпение, — улыбнулся в ответ Загорский, не отрываясь от рисования.
— Имей терпение, — передразнила его Марина. — А как ты научился так хорошо рисовать? Лично у меня все акварели выходили сплошной мазней. Преподаватель рисования говорил, что мне совсем не дано это. «Лучше практикуйте пение, сударыня. Не стоит браться за краски». А ты? Тебе приглашали учителя?
— Нет, учитель по рисунку был у сестры. Дед считал, что мужчине не пристало заниматься бумагомаранием, как он выражался. Я помню, как пришел к нему (родители тогда были в отъезде) со своим первым рисунком, который похвалил месье Мажирон, учитель рисования. Хотел похвастаться своими успехами. А он накричал на меня, мол, дворянин никогда не должен даже браться за кисть, и в бешенстве порвал мой рисунок. С тех пор я рисовал тайком, никому и никогда не показывая то, что выходило из-под грифеля или угля. Ну, а в кадетском уже было не до этого совсем, — и после недолгого молчания Загорский добавил. — Ты знаешь, мне кажется, и я рисовать-то научился наперекор деду. Если бы он тогда не запретил, я бы в скорости забросил, скорее всего, это дело.