Противники встали друг другу спиной и по знаку одного из секундантов начали расходиться. Один, два, считал Загорский собственные шаги. Обычно в такие секунды он ничего не чувствовал, ни о чем не думал. Сейчас же в памяти вдруг всплыло лицо Марины, когда она спала у него на груди в одну из ночей в Киреевке, а он любовался ею.
Пятнадцать… шестнадцать…
Загорский мысленно коснулся ее волос, мягких и шелковистых. Они у нее удивительного оттенка — светлые, словно выгоревшие под лучами солнца. Роскошное мягкое золото…
Восемнадцать… девятнадцать…
Он представил, как Марина просыпается и открывает глаза. Потом видит его взгляд и нежно улыбается. Эта улыбка словно солнышко всегда согревала его заледеневшее за долгие годы душевного одиночества сердце.
Двадцать… Загорский развернулся, и в тот же миг грохнул выстрел, спугнувший птиц, мирно сидевших до того на ветвях деревьев поблизости. Какой чертяка этот Люльский, с удивлением про себя отметил Загорский, почувствовав, как пуля пролетела рядом с ухом. Еще немного, и все. Впервые смерть пролетела столь близко с ним, без особого волнения заметил он. Потом с завидным хладнокровием он поднял пистолет, прицелился, стараясь делать это, как можно дольше, словно не замечая, что каждая секунда промедления делает корнета все белее и белее.
Выстрел. Корнет упал на спину, словно кукла, раскинув ноги и руки. К нему бросились секунданты и доктор.
— Не волнуйтесь, господа, это всего лишь обморок, — крикнул им Загорский, направляясь к коляске, на которой они с его секундантом прибыли на место. — Перенервничал малость, и вот результат.
— О Боже, Загорский, как вы жестоки к нему, — воскликнул адъютант генерала Вельяминова, подбегая к коляске. — Это же всего лишь мальчик!
— Который вчера сделал все, чтобы не дожить до седин, — возразил ему князь. — Кто-то должен был показать ему то, чего он так алкал. Вы хотели бы, чтобы это был кто-то иной? Я отстрелил ему погон, другой же мог отстрелить голову. Едемте, сударь. Мне еще предстоит путь в Тифлис. Хочу уехать до того, как узнают о происшествии.
Но это Загорскому не удалось. Вельяминов прислал за ним, когда он уже почти выехал за ворота платных конюшен, где князь взял лошадь для поездки. Пришлось идти каяться в своем поступке.
— Безобразие! — горячился генерал. — Сущее безобразие! Что мне теперь прикажете делать? Ведь вас необходимо посадить под замок. Потом трибунал. И о чем вы только думали, князь?!
— О своей чести и чести полка, Алексей Александрович, — отрапортовал Загорский.
— Ах, Сергей Кириллович, Сергей Кириллович, принесла вас нелегкая на мою голову, — покачал головой генерал. — Теперь я понимаю, почему вы в свои годы имеете чин поручика. С таким-то нравом… И что мне теперь прикажете сделать? Что делать мне теперь со всеми вами, участниками этого балагана?
— Дозвольте говорить откровенно, — сказал Сергей и после разрешающего знака генерала продолжил вполголоса. — Замните вы эту историю. Разошлите ее участников как можно далее друг от друга по Кавказской линии, приказав строго-настрого молчать об этой истории. Перевод в отдаленный аул — сам по себе достойное наказание. А ваш адъютант… он слишком дорожит своим местом. Он сразу же забудет о происшедшем, едва вы объявите свое решение. Все живы, ранений нет, чтобы можно было судить о дуэли. Ее легко скрыть при желании. А слухи… это всего лишь слухи…
Так и получилось. Всех, кроме адъютанта, разослали по самым отдаленным аулам линии. Таким образом, Загорский и оказался в этом маленьком горном селении, где размещалась лишь небольшая горстка солдат да пара-тройка офицеров, с ним в том числе. До ближайшего уездного города больше дня пути да по такой дороге, что не каждый-то и рискнет часто ездить, рискуя свернуть себе шею.
Заняться здесь особенно было нечем — Загорский либо упражнялся в стрельбе, либо писал письма Марине, складывая их в отдельную пачку, что намеревался отдать Степану (его по приезде князь собирался отправить в город за покупками), либо бродил по окрестностям и делал наброски. Вечерами же здесь было тоскливо как никогда. Офицеры играли в карты и пили превосходное домашнее вино, в промежутке между этими занятиями проверяя караулы, иногда, правда, забывая и об этом. Все, более занятий тут не было.
Загорский плотнее натянул на плечи мундир и снова от души затянулся сигарой. Как хорошо было сидеть вот так в тишине да смотреть на звезды в вышине! В такую минуту ему до дрожи в руках хотелось, чтобы она была рядом. Прикоснуться к ней. Ее руки, ее волос. Коснуться губами ее губ, слегка прикусив нижнюю, более пухлую.