— Как можно принимать мужчину, маменька, тут, в моей спальне? — возразила ей слабо Марина. Она чувствовала себя еще не очень хорошо — все ее тело было таким тяжелым для нее сейчас, что она еле поднимала голову да руками шевелила. Голова же ее просто раскалывалась на части от боли, так долго она рыдала, придя в себя и осознав, что для нее нет более опасности покинуть этот грешный мир.
— Какой же он мужчина, милочка? — улыбнулась одними губами Анна Степановна, хитро прищурив глаза. — Он нареченный твой.
— Нет более, — устало проговорила Марина, откинувшись на подушки. — Я отказала ему за день до… до моей болезни. Он не жених мне более.
Анна Степановна напряглась, но, тем не менее, улыбка не покинула ее лицо.
— Но он по-прежнему считает тебя своей невестой, ma cherie. А кроме него, и твоя семья думает также.
— Я повторяю вам, я не имею намерения быть чьей-либо невестой, — Марина отвернулась от матери и уставилась куда-то в сторону, прикусив нижнюю губу, чтобы не заплакать. — Тем паче теперь… Если я и стану чьей-то невестой, так только Господа нашего.
Где-то в отдаленном углу комнаты тихо ахнула Агнешка. Анна Степановна же резко выпрямила спину и сжала с силой ладони.
— Боюсь, у тебя нет иного выбора, Марина. Ты станешь супругой графа Воронина, и это решено. По-другому и быть не может.
Их напряженный разговор переврал стук в дверь. Вошедший Парамон сообщил, что пришел доктор и желает видеть Анну Степановну.
— Меня? — удивилась та. — Он же видел меня нынче поутру, когда Марину осматривал. Он не сказал, по какой причине желает поговорить со мной?
— Нет-с, барыня, — ответил Парамон. — Что сказать господину? Вы не можете принять его?
— Приму. Проводи его в малую гостиную, — Анна Степановна поднялась с постели, расправила юбки и повернулась опять к Марине. — Советую, милочка, выкинуть тебе любые мысли о постриге. Это даже не обсуждается. Тем паче теперь, как ты говоришь. Разве ты не видишь сама, какая судьба уготована тебе Господом? Отнюдь не та, что ты себе придумала!
Марина уже более не сдерживалась, от резких слов матери слезы сами потекли по ее щекам. Почему она так жестока с ней? Сейчас, когда так болят открытые раны Марины? Когда так стонет сердце?
— Касаточка моя, — на постель рядом с ней опустилась Агнешка после того, как Анна Степановна вышла из комнаты. — Поплачь, голубка, поплачь… сердцу может полегчее станець…
— Как он мог оставить меня, няня? — спрашивала Марина сквозь слезы. — Как мог оставить?
— Это только Езус знает, дзитятко, только ен одзин, — Агнешка помолчала, а потом продолжила, запинаясь. — Я туточки к дому ягону ходила, дворню паспрашала. Скоро подвода с телом придзець. Службу тут, в Петербурхе, справяць и в имение ягоны увезуць. Там и в землю положуць.
— Узнай, в каком храме служба будет, милая. Хочу сходить. Пока гроб не увижу, не поверю, что нет его более рядом, — проговорила сквозь слезы Марина. — Не верю, Гнеша, до сих пор не верю. Мне видится, что меня кругом обманывают, что он ушел. Словно, он по-прежнему там, на Кавказе. Просто писем нет, и все. Ах, Гнеша, это ведь нам за грехи наши наказание! За ложь нашу, за обман родителей моих. Но слишком жестоко… слишком. Как жить, милая? Как же теперь… без него…, — ее сбивчивая речь напугала нянечку. Ей показалось, что у Марины опять жар начинается. Но нет — ее лоб был холодный, не было ни малейшего намека на возвращение болезни. — Гнеша, милая Гнеша, в монастырь мне надо. Грех замаливать свой да за него Господа просить. Чтобы ему там, где бы он ни был, хорошо да покойно было. Он обещал, что будем вместе (при этих словах Агнешка быстро перекрестилась), обещал забрать с собой. Там ждать буду… в тиши монастырской.
— Ах, дзитятко, — тихо вздохнула старая нянечка. — Нет нам дороги в монастыр-то.
— О чем ты, няня? И ты туда же?
Ничего не ответила Марине Агнешка. Лишь взяла ее ладонь и положила ту на живот ее.
— Тут, касатка моя, — прошептала няня, нежно улыбаясь ей. — Туточки у тебя жыцце новая. Туточки частичка каханага[141] твоего.
— О чем ты толкуешь? — Марина недоверчиво взглянула на нее.
— В тягости ты, милая моя. Дзиятко у тебя будзе, — а потом объяснила, видя ее недоумение. — Крови-то были в чэрвене[142] да мало, а в липене[143] совсем не было. Грудзи у тебя потяжелели, сосцы потемнели. В тягости ты, не иначе. Хорошо, что в гарачке не скинула. Видать, крепко за жыцце дзержицца…