Как он посмел пойти на это? Как отчаянно он поставил на кон свою репутацию, свое имя в ее глазах… Как поступить теперь? Открыть его обман? Или смолчать? Мысли Марины метались в ее голове. Наконец она приняла решение.
— Да, все верно, — Марина холодно взглянула на князя. — Вальс за вами, ваше сиятельство.
Загорский предложил ей руку, и она приняла ее. Марина спиной ощущала на себе недовольные взгляды маменьки и Воронина, но упорно твердила сама себе, что у нее не оставалось другого выбора. Да и потом — она действительно хотела этого, что уж отрицать. Отвергая его раз за разом, она чувствовала, как медленно тает ее решимость отказать ему в этом малом — провести ее в туре вальса по зале. Почувствовать еще раз тепло его рук у себя на теле, взглянуть в его глаза…
Марина почувствовала, как у нее слегка закружилась голова от волнения. Не совершила ли она ошибки? Вальс совсем не тот танец, на который следовало бы соглашаться. Слишком интимный… Слишком будоражащий кровь и кружащий головы…
Но было поздно — словно почувствовав ее колебания, Загорский быстро закружил ее по зале. Она чувствовала его руку, сжимающую ее стан немного сильнее, чем того требовал танец, и это прикосновение заставило ее сердце забиться быстрее. Марина знала, что ей ни в коем разе не следует смотреть князю в глаза — она совсем не доверяла себе, поэтому она выбрала точку у него повыше правого уха и уставилась на нее.
— Простите меня великодушно за мой вид, — проговорил вдруг Загорский, что заставило Марину сбиться с шага. Князь тут же исправил ее неаккуратный шаг.
— Что вы имеете в виду? — стараясь придерживаться холодного и безразличного тона, спросила девушка.
— Мой внешний вид. К сожалению, никто из моих сегодняшних визави на балу не сказал мне, что с ним что-то не в порядке. Поверьте, я никогда бы не решился ангажировать даму, зная, что неопрятен.
— Я не понимаю, о чем вы толкуете?
— Я имел в виду, мое ухо. С ним явно что-то не в порядке. Вы так неотрывно смотрите на него, что я начинаю переживать, на месте ли оно.
Марина еле сдержала улыбку, которая чуть было не скользнула по ее губам, и, забыв о своем намерении не смотреть Загорскому в глаза, взглянула на него. Его глаза искрились смехом и какой-то странной нежностью, от которой у Марины вдруг перехватило дыхание.
— Оба ваших уха на своих местах, ваше сиятельство, — ответила девушка.
— Тогда проверьте, пожалуйста, на месте ли мои глаза, — предложил Загорский, пытаясь поймать ее снова ускользнувший взгляд. Она не ответила, и он понял, что опять теряет ту нить, что чуть было не возникла между ними.
— Простите меня за обман, Марина Александровна. Не по своей воле пошел на него, а исключительно волею чувств.
Она по-прежнему молчала, но в ее молчании он явно почувствовал поощрение его дальнейшим словам, поэтому он продолжил начатую речь.
— Только чувства к вам толкнули меня на этот недостойный поступок. Сожалею ли я о нем? Отнюдь. Ведь это позволило мне хотя бы на короткие мгновения прикоснуться к вам, вдохнуть аромат ваших духов. Дивный ангел, не лишайте меня возможности хоть изредка быть рядом, ведь я сгину без этих прекрасных моментов.
Загорский все говорил и говорил о своих чувствах, а Марина слушала его, стараясь ни одним движением не выдать своего потрясения. Да, он не сказал ей ничего иного, кроме того, что писал ей в течение долгих трех месяцев, и пусть слова были несколько другими, смысл оставался прежним. Но одно дело — прочитать их на бумаге, и совсем другое — слышать сейчас из его уст.
Нежность, звучащая в его голосе, неожиданно для нее самой так растрогала Марину, что ей вдруг захотелось плакать. Только усилием воли ей удалось удержать слезы, которые комком застряли у нее в горле, мешая в дальнейшем ей свободно дышать. Видимо, видя ее настроение, Загорский замолчал, и лишь на мгновение сильнее сжал ее ладонь в своей руке, словно давая понять, что он не имел желания ее так расстроить.
От этой молчаливой поддержки Марине стало еще горше, она до боли желала, чтобы вальс наконец-то закончился. Сегодня вечером она поняла как никогда ясно, что как бы она ни обманывала саму себя, а заодно и окружающих, ее чувства к Загорскому никуда не ушли. Просто они затаились где-то в глубине ее сердца, и сейчас, словно увядшие цветы после дождя, стали вновь пробиваться из того укромного уголка, где она надеялась оставить их навечно.
«Бумажка-то солжет, недорого возьмет. Вочи же не солгут…» — всплыли в Марининой голове слова нянюшки, она взглянула прямо в его глаза. Казалось, время тотчас остановилось для нее. Рядом кружились в вальсе другие пары, но и они, и смех и разговоры в зале, подчас даже заглушающие музыку, отступили для Марины в сторону. Она смотрела в серые глаза Загорского и чувствовала, как колотится ее сердце, с каждым ударом отбивая в ритме: «Он! Он! Только он!».