— Он довольно сладкий, — добавил бармен, не отрывая прищуренного взгляда от Офелии. — Думаю, под стать такой очаровательной девушке.
Офелия взяла бокал и без явного интереса прокрутила его — лёд едва уловимо звякнул, а жидкость перелилась, отражая неоновый свет. Её губы прижались к краю, игнорируя тонкую чёрную трубочку.
— Слишком сладко. Но послевкусие горькое. Это что, сироп гренадин? Будто библейскую историю испробовала. А где же райский сад? — И звонкий смех вырвался из её нутра, словно ласточка.
Столб густого дыма внезапно закрыл лицо бармена. По‑моему, он пришёл в неожиданный восторг — я уловила его широкую улыбку, прежде чем дым рассеялся, но так и не смогла растолковать его мысли: они скрылись вместе с последним завихрением табачного тумана.
Едва я успела опомниться, как перед мной уже материализовался бокал — будто возник из того же дыма, что только что окутывал бармена. Как же он это сделал?
— Мне, пожалуй, чай, — упрямо подумала я. Сегодня я хотела остаться чуть подольше в ясности ума, чтобы посматривать за своей импульсивной напарницей, которая просто обожала прыгать в пожар иллюзорных эмоций.
Офелия вновь поднесла бокал к губам, но замерла.
— Боитесь? — тихо спросил бармен с тем же пристальным взглядом.
— Нет. Просто думаю, стоит ли.
Он наклонился ближе, и неоновый свет отразился в его глазах — точно так же, как в бокале.
— Стоит. Иначе зачем вы здесь?
Она улыбнулась — впервые за вечер по‑настоящему.
— Потому что вы обещали мне райский сад.
— А я обещал? — Он провёл пальцем по ножке бокала, и змея на стекле будто шевельнулась. — Или это вы сами придумали?
Она рассмеялась и сделала глоток — и он обжёг её горло, распространяя пожар по всему обмякшему телу. В тот же миг музыка стала громче и неразборчивее, дым — гуще, а свет стробоскопа — ярче. Но она не обратила внимания, лишь жадно вслушиваясь в слова собеседника.
— Райский сад? — повторил он тихо. — Он там, где вы готовы его увидеть.
Я почувствовала, как внутри что‑то сжалось. В его голосе не было наивной шутки или настоящей усмешки — только мягкий, почти гипнотический напор.
— Вы ведь знаете, что это не просто коктейль, — продолжил он, понизив голос. — Это приглашение.
Его пальц провёл по краю бокала — стекло отозвалось тихим звоном, будто отдалённый колокольчик.
— К чему? — спросила Офелия, подперев руками голову.
— К правде. Или к тому, что вы называете правдой.
— А если я не хочу знать правду?
— Тогда вы уже её знаете.
Мужчина развёл руками — и со стороны удалённого столика раздался громкий хохот. Толпа аплодировала некой фигуре в длинном изумрудном платье, принимающей неестественные позы в странном откровенном танце. Сладкий туман дыма охватил всё помещение в удушающие объятия, и было трудно разглядеть хоть чьё‑то лицо. Ни Офелия, ни бармен не осмотрелись, продолжая таинственную беседу.
Он налил себе тот же коктейль из другого бокала — словно подтверждал: это не яд, это выбор.
— Вы пьёте его сами?
— Только с теми, кто готов увидеть. Посмотрите вокруг. Разве не красиво?
Она обернулась. Бар изменился: неоновые огни, что каплями окропили всё вокруг, стали похожи на яркие звёзды и крохотные цветы. Густая тьма слилась в танце со светом. Смытые людские тени ласково зазывали Офелию на танец, словно она была последним недостающим пазлом в картине. Все лица улыбались только ей, шепча: «Ты прекрасна, просто чудесна, иди к нам скорее! Нам будет очень хорошо, очень весело. Мы любим тебя, мы хотим видеть тебя!» И она спешно бросилась на зов.
Теперь я не могла оторвать глаз от её высоко поднятых рук, ватных ног и гибкой талии, что извивалась подобно змее на выпитом до дна бокале. Её волосы спутались с одеждой, а блестящие глаза напрочь потеряли ясность. Они медленно приблизились ко мне, и Офелия с жаром схватила мою руку.
— Ну что? Ты видела! Они тоже видели, меня видели! Мы танцевали, и наше дыхание было в унисон! — Она говорила прерывисто, будто глотала воздух, а на лице не угасал восторг.