Ева попыталась сделать глубокий вдох, но воздух словно застрял в лёгких. Её пальцы машинально нащупали телефон, но она не могла заставить себя удалить сообщение. Оно словно пригвоздило её к месту, лишив способности двигаться.
Истерика длилась вечность. А когда наступила тишина, Ева лежала на холодном полу, беззвучно шевеля губами, словно повторяя про себя одно и то же:
«Это конец. Всё кончено…»
Всё, что выходило из её головы в этот момент, убивало её. Мысли крутились в бешеном темпе, словно острые лезвия, разрезая сознание на куски.
Но тут в памяти всплыл голос Игоря — тёплый, живой, полный заботы. Его руки, которые никогда не дрожали от жалости, только от нежности. Его уверенность в её силах, его вера в неё.
А Леша был в ярости от того, что Ева нашла счастье без него. Его гнев выплёскивался в оскорблениях и обвинениях. Он пытался задеть её, напоминая о прошлом и перекладывая вину за разрыв на неё.
Ева помнила, как он предал её доверие, как разбил её сердце. Она помнила те дни, когда мир казался особенно тёмным, когда боль утраты затмевала даже внутренний свет. Но она не собиралась возвращаться в тот мрак. Игнорируя его сообщения, она продолжала двигаться вперёд.
Каждый раз, когда телефон вибрировал от нового сообщения, Ева делала глубокий вдох и напоминала себе, что заслужила право на счастье. Она научилась говорить «нет» прошлому, научилась защищать своё душевное спокойствие.
Её взгляд был устремлён в пустоту. Она чувствовала себя опустошённой и разбитой. В её голове всё ещё крутились мысли о диагнозе, который перевернул её жизнь вверх дном. Она больше не могла слушать ужасные вещи, которые Лёша пытался до неё донести.
— Заблокируй контакт Лёша, — произнесла она холодным, безразличным голосом, обращаясь к своему голосовому помощнику. Её слова звучали твёрдо и решительно, словно она пыталась отрезать все связи с прошлым.
Голосовой помощник послушно выполнил команду, и Ева почувствовала странное облегчение. Она больше не хотела слышать его голос, не хотела слушать его слова, которые только усиливали её боль.
Ева провела пальцами по основе, ощущая шероховатость грунтовки под подушечками. Краски пахли гуашью — терпкой и чуть сладковатой, как спелая слива. Она выбрала их на ощупь, запоминая форму тюбиков: круглый — белый, квадратный — синий, ребристый — охра. Кисти лежали рядом, щетина разной жесткости: мягкие для фона, жесткие для контуров. Она не видела цветов, но знала их температуру: красный — жаркий, синий — прохладный, желтый — бархатистый, как солнечный зайчик на щеке.
Портрет Игоря рождался из памяти кожи. Ева вспоминала, как впервые коснулась его лица: тогда, несколько недель назад, он взял её руку и прижал к своим щекам, позволив «увидеть» себя. Пальцы скользили по скулам — высоким и угловатым, будто высеченным из камня. Брови — густые, чуть нахмуренные, как две крылатые птицы. Нос с легкой горбинкой, которую он стеснялся, но Ева находила её совершенной — неровность, делающая лицо живым.
Губы… Она замерла, кисть застыла в воздухе. Губы Игоря запомнились ей теплыми и мягкими, слегка приоткрытыми в улыбке, которая начиналась в уголках рта и расходилась морщинками к глазам.
Она смешала краски, добавляя воды, пока консистенция не стала напоминать шелк. Мазки ложились на холст неровно, но Ева не боялась ошибок.
Каждое движение мастихина было диалогом с памятью: вот здесь, у виска, у Игоря шрам — след детской шалости. Она провела тонкой линией белил, имитируя рубец. Там, где его шея переходила в плечо, кожа была особенно чувствительной — он вздрагивал, когда её губы касались этого места. Ева добавила каплю розового, растянув его в полупрозрачное пятно.
Время от времени Ева останавливалась, чтобы сравнить фактуру холста с своими воспоминаниями. Она прикасалась к полотну, ощущая неровности мазков и гладкость высохшей краски. Эти моменты помогали ей убедиться, что она движется в правильном направлении и передаёт не только внешние черты, но и внутреннюю сущность Игоря.
По мере продвижения работы Ева добавляла личные детали, которые делали портрет уникальным. Отпечатки её пальцев, мазки в форме ладони Игоря — всё это становилось частью произведения, превращая его в карту их эмоциональной близости.
Когда основные элементы были нанесены, Ева приступила к финальным штрихам. Она добавила полупрозрачные пятна и лёгкие мазки, чтобы придать портрету объём и глубину. Каждый жест был наполнен смыслом и эмоциями, которые она хотела передать через своё искусство.