Конечно, свою роль сыграли и деньги. В конце концов Леопольд Соха сам назначил цену за свою доброту: 500 злотых в день. Да, это, несомненно, была очень большая сумма, но часть ее он должен был тратить на хлеб и другие предметы первой необходимости, а остаток – делить с Вроблевским и Коваловым. Так что одними деньгами его душевную щедрость объяснить нельзя. Вначале эти люди, наверно, видели в нас только возможность заработать, но со временем стали нашими спасителями. Задачу прятать нас в тоннелях и защищать от немцев Соха стал считать главным делом своей жизни. Даря нам жизнь, он надеялся и себе вернуть нормальную жизнь, которую чуть было не загубил по молодости.
Взрослым, должно быть, было очень сложно хранить хоть какую-то надежду. Нам с Павлом было гораздо проще, потому что мы, по сути, были почти незрячими. Это очень удачное сравнение, потому что, во-первых, мы и вправду почти все время тихонько сидели в полной темноте и, во-вторых, не видели и не понимали происходящего. Мама по-прежнему была убита горем из-за потери своего отца. А что до папы, то он был поглощен мыслями о вынужденной смене плана нашего спасения. Он не рассчитывал провести столько времени в таком тесном и отвратительном помещении в компании таких неприятных людей. Возможно, в какие-то моменты ему думалось, что в том, первом бункере, который он выкопал под зданием немецкого штаба, нам было бы лучше.
Естественно, мне тоже не все нравилось, но я надеялась на лучшее. По-моему, для ребенка совершенно нормально мыслить позитивно, заставлять себя верить в счастливый конец, а я, несмотря на все, что пришлось пережить, оставалась ребенком. Мне просто не приходило в голову думать, что мы обречены. Поймите меня: сидеть в этих катакомбах мне было совсем не по душе, но, с другой стороны, меня это не так уж сильно беспокоило. Да, немного позже я взбунтуюсь. Да, немного позже я стану угрюмой и замкнусь, настолько сильна во мне будет жажда свежего воздуха, игр, возвращения к нормальной жизни. Изменится вся моя природа. Насколько помнится мне, эта перемена во мне произошла через несколько месяцев после спуска под землю. Насколько помнится отцу, я изменилась почти сразу. В любом случае это произошло. Из веселой, приветливой девочки я превратилась в ожесточенное, полное отчаяния существо, а обстоятельства стала воспринимать уже не как пусть неизбежное и неприятное, но все-таки приключение, а как страшную муку. Но в те первые дни и недели я не задумывалась ни о чем, кроме того, что мы все вместе.
В тот момент я еще не была знакома с остальными членами нашей группы. Из-за темноты я даже ни разу не видела их лиц, но уже скоро я научусь распознавать их по голосам и по заведомо невыполнимым требованиям, которые они выставляли Сохе и Вроблевскому. По первости, слушая недовольный ропот наших компаньонов, я даже сочувствовала им, понимая, как трудно им тихо сидеть в темноте в полной неопределенности. У меня-то с этим сложностей не возникало. Я провела столько времени в тесных тайниках, что здесь мне было не так уж и плохо. Родители были рядом – этого мне было достаточно. Я еще не научилась мыслить, исходя из худших вариантов развития событий, и поэтому верила, что родители не позволят, чтобы со мной и Павлом случилось что-то плохое. Других мыслей у меня просто не было.
В этом новом месте нам было ненамного лучше, чем в эллиптическом тоннеле, где мы провели первые дни. Да и настроения в группе мало изменились. Это место было больше похоже на комнату, чем на тоннель. Здесь было так же сыро и холодно, так же воняло, но было не так тесно: жаться друг к другу не приходилось, и можно было присесть. Там и сям на полу были камни, на которых мы и сидели – я на коленях у отца, Павел – у мамы. Я понимаю, как неудобно было родителям долгими часами сидеть на этих камнях, но это все равно было лучше, чем стоять или сидеть на корточках в грязной воде в окружении крыс, как это было в круглой трубе.
Крысы поначалу были одной из самых больших наших проблем. Постепенно мы к ним привыкнем, но в первые дни они внушали нам такое отвращение и страх; мужчины взяли в руки палки, встали вокруг группы и, почти непрерывно размахивая палками, отгоняли крысиные полчища. Крыс гоняли постоянно, потому что мужчины договорились работать палками посменно, но, конечно, все было бесполезно: крысы были везде! После удара палкой они разбегались, но тут же возвращались. В результате крысиные армии то накатывали, то отступали, словно морские волны на берег. В конце концов нам стало понятно, что у нас столько же шансов выгнать крыс из бункера, сколько у них выжить из него нас, и тогда мой папа сделал философский вывод: нам просто придется привыкнуть друг к другу.