В результате две наши группы так и продолжали сидеть в разных углах убежища, практически не общаясь. Позднее папа дипломатично написал в своем дневнике, что некоторые из наших товарищей по несчастью были настроены воинственно и с ними практически невозможно было ни о чем договориться, но нам все же удавалось поддерживать мирное сосуществование. Эти трения сильно беспокоили не только папу, но и других, например, Берестыцкого, Корсара и дядю Кубу. Возможно, когда об этих разногласиях наконец рассказали Сохе, они начали вызывать озабоченность и у него.
Эти неприятности вылезут на поверхность недели через две-три после нашего ухода под землю. Павел все еще страдал от дизентерии. В тот момент ему еще не было и четырех, и для ребенка такого возраста естественно плакать, мучаясь от такой тяжелой болезни. Конечно, он уже знал, что надо плакать беззвучно, но он уже просто не мог себя контролировать. Не могу сказать, что он плакал слишком громко или что он так уж сильно изводил криками остальных, но плакал он почти постоянно. И в какой-то момент этот плач начал выводить из себя Вайсса и других. Больше всего бесился Вайсс. Он боялся, что Павел нас выдаст. Приспешники Вайсса подогревали его раздражение. Даже Геня Вайнберг, которая обычно держала себя в руках, не преминула покритиковать нашу маму за то, что она притащила сюда маленьких детей, сделав наше положение еще более безнадежным.
В тот день была папина очередь идти за водой. Не помню, кто отправился с ним, но не думаю, что это был кто-то из приятелей Вайсса. Возможно, с ним пошел Берестыцкий, Корсар или доктор Вайсс. Мне кажется, что приятели Вайсса были в полном сборе, потому что он слишком осмелел после папиного ухода и получил активную поддержку своей группы. Он каждые несколько минут орал на маму:
– Заткни его, наконец! Хватит уже!
Потом он пригрозил задушить Павла. Он сказал это громким шепотом со своей стороны бункера. Мама, не обратив на его слова никакого внимания, продолжала баюкать малыша. Вдруг Вайсс вскочил и, пригнувшись, прошел в наш конец. И тут мама с ужасом увидела в его в руке пистолет. Вайсс приставил его к крохотной головке Павла и прошипел:
– Если не заткнешься, пристрелю!
Мы остолбенели от ужаса. Даже сторонников Вайсса эти слова повергли в ужас. Думаю, до сего момента никто из них не видел у Вайсса пистолета. Наверно, он прятал его так же тщательно, как мой папа деньги и драгоценности. Соха с Вроблевским носили оружие и не скрывали от нас этого, но у нас в группе никаких разговоров об оружии не было. Тем не менее теперь один из них был направлен на самого маленького из нас. Все были так ошарашены, что в бункере наступила полная тишина. Замолчал и Павел. Он был настолько напуган, что не мог даже плакать. Мама схватила его в охапку и заслонила его своим телом, повернувшись к Вайссу спиной. Она обняла и меня тоже. Она больше не могла мириться с тем, что наша судьба связана с судьбой этого подонка. Она смотрела на него так же, как смотрела на крыс, – со смесью ненависти и отвращения.
Через несколько напряженных мгновений Вайсс убрал пистолет и вернулся на свою половину. Целую вечность в убежище стояла тишина. Мама качала нас с Павлом у себя на коленях и шептала:
– Тише, тише, тише. Шшш, шшш, шшш.
Павел дрожал, и мама пыталась успокоить нас точно так же, как в квартире на Коперника, 12, – в том, счастливом мире…
Где-то через час вернулся папа. Мы услышали его приближение задолго до того, как он появился в устье ведущего в камеру тоннеля. Он сразу понял, что что-то произошло. Он раздал воду и вернулся к нам, наклонился к матери, и она шепотом рассказала ему о случившемся. Было темно, и я не видела его лица, но представляла, как он покраснел от ярости. Все это время я не могла дождаться, когда папа вернется из своего путешествия по тоннелю. Я знала, он разберется с Вайссом. Папа положил руку Павлу на голову и, нежно поглаживая брата по волосам, задумался.
Наверно, отцу пришлось сдерживаться изо всех сил, но он до конца дня не сказал Вайссу ни слова. На протяжении многих лет после этого он говорил, что не хотел эскалации конфликта, потому что еле-еле справлялся с гневом, а гнев разуму не товарищ. В конце концов он решил выждать.
На следующий день папа ничего не сказал и Сохе. Соха с Вроблевским передали сумку с хлебом Галине, которая отломила от буханки несколько больших кусков для «своих», а остатки принесла нам. Соха поспрашивал про то да се… Все шло, как обычно, до того момента, когда пришла пора расплачиваться с Сохой. Тогда папа передал Сохе деньги, завернутые в записку, в которой сообщил об инциденте.