Вскоре барон встал и предложил гостям перейти в кабинет. Он счел своим долгом показать им коллекцию старинных пистолетов и рапир, осмотром которой обычно заканчивался каждый прием.
В кабинете он рассказал историю каждого пистолета и рапиры, о связанных с ними приключениях и дуэлях. Но Васарис с большим любопытством смотрел на книжные полки, чем на пистолеты. Заметив это, баронесса сказала:
— Я вижу, вас заинтересовали книги. Вы любите читать?
— Да, сударыня. Я очень люблю литературу, но в семинарии не было времени на чтение. Здесь, в Калнинай, времени будет достаточно, зато книг нет.
— Рада буду помочь вам. Я каждый раз, когда приезжаю сюда, привожу с собой ящик книг. За несколько лет набралась целая гора. Кроме того, здесь издавна существует порядочная библиотека. Вы можете брать книги даже безвозвратно. Правда, должна предупредить вас, что это не особенно нравоучительное чтение. Современные писатели, как вам известно, не всегда отличаются скромностью. Но вы найдете здесь и первоклассные вещи.
— Весьма благодарен вам, госпожа баронесса, — обрадовался Васарис. — Надеюсь, что ваши книги не собьют меня с пути. Я хочу непременно познакомиться и с новейшей литературой.
— Приходите, пожалуйста, как-нибудь утром, когда светло. Посмотрим с вами книги, а вы отберете, что вам понравится. Всю эту неделю я буду дома.
Вскоре ксендзы откланялись.
Дорогой они разговаривали мало. Один Стрипайтис сделал попытку поделиться впечатлениями.
— Вот пристала окаянная баба со своим целибатом. Ну, я ее раза два отбрил как следует… Хотелось бы мне поглядеть на этих петербургских красоток, которые при виде ксендза готовы мяукать, как мартовские кошки… Слушай, Васарис, что это ты там весь вечер ворковал с баронессой про любовь? На вид такой тихоня, а чуть только баба поднаперла, сразу ожил, мошенник… Ха-ха-ха!.. Ой, берегись!
Но никто ему не ответил, и, придя домой, все разошлись по своим комнатам.
Инцидент в пивной Вингиласа стал широко известен не только в Калнинском приходе, но и во всей округе. Народ по-разному судил о побоище. Люди, уважающие духовенство, недолго думая, объявляли, что раз ксендз это сделал, стало быть, так и надо. Некоторые, особенно бабенки, откровенно радовались. Вот это ксендз! Выгнал из кабака всех пьяниц — и все тут! А что избил этого беспутного разбойника Андрюса Пиктуписа, — так тому и надо, таких сам бог наказывает.
Многие, однако, резко критиковали поведение ксендза Стрипайтиса.
— Пускай он поучает людей в костеле с амвона, на исповеди и благим примером, но идти в кабак, драться с парнями ксендзу не подобает. Еще немного — и убил бы человека! И так неизвестно, чем это кончится… Череп проломлен, сотрясение мозгов, тяжело болен парень…
Недовольство проявилось особенно сильно потому, что все догадывались: Стрипайтис полез в драку не из христианского рвения, не как поборник трезвости, а из-за потребиловки, он хотел разделаться со своими врагами, с теми, кто требовал созыва собрания пайщиков. Особенно шумел Вингилас и его сторонники. Он действительна собрал свидетелей, написал жалобу и, как говорили, сам повез епископу. Прогрессисты и социалисты подняли головы и заранее радовались избавлению от ксендза-общественника. В местной прогрессивной газете появилась статейка, где сгущенными красками были расписаны избиение и все подлинные и вымышленные противозаконные действия Стрипайтиса.
Весь причт жил в напряженном ожидании. Настоятель боялся, что социалисты воспользуются случаем и прицепятся к нему самому. И надо же было затевать эти лавки, товарищества и драки! Васарис тоже чувствовал себя пассивным участником скандала. Первое время ему стыдно было показываться в костеле. И, если во время исповеди он слышал от прихожанина, что тот «нехорошо говорил о ксендзе» или «рассердился на духовную особу», то чувствовал себя виноватым и не знал, что говорить кающемуся; порицать его за такой «грех» он уже не мог. Сам ксендз Стрипайтис старался вовсе не обращать внимания на эту «историю», которая казалась ему незначительным эпизодом в его общественной деятельности.
— Плевал я на этот поднятый социалистами шум! — говорил он. — Велика важность — какой-то пьяный парень упал и разбил себе голову! Я чем виноват, если он, скотина, до того налакался, что на ногах не мог устоять?.. Я ничего не боюсь. Дурак будет епископ, если станет выслушивать жалобы всяких кабатчиков.
— Поднял скандал, пане, на всю Литву, — ворчал настоятель. — Из-за тебя может и невиновным влететь. Говорят, учитель уж выспрашивает, сколько я пшеницы намолотил и много ли плачу рабочим. Эх, добром это не кончится…