Настроение у него испортилось еще больше, когда он увидел, что баронесса, напротив, очень рада гостям. Он сразу заметил, что она оказывает много внимания Козинскому и весьма к нему расположена.
А Васарису Козинский показался самым несимпатичным человеком в мире. Прежде всего ксендзу бросились в глаза его черные, зачесанные назад и напомаженные волосы, которые так блестели, будто голова франта была отполирована. Она отражала пламя свечей так же, как и кофейник, из которого хозяйка наливала кофе. Его круглое красное лицо сияло самодовольством; особенно подчеркивали это тонкие черные, закрученные вверх усики.
Он был преисполнен самовлюбленности, желания произвести впечатление своей элегантностью и любезностью. Одет пан Козинский был безукоризненно. Начиная с блестящих ботинок вплоть до ослепительно белого воротничка, который по тогдашней моде подпирал ему подбородок, все было с иголочки, все в тон. Жемчужная булавка в полосатом галстуке свидетельствовала о его богатстве. Говорил он высоким хриповатым тенором, играя голосом, цедя и подчеркивая отдельные слова, будто сообщал неопровержимые и важные истины.
Он все время выказывал величайшую преданность баронессе и не упускал случая услужить ей или сказать комплимент. Достаточно было ей взглянуть на сахар, как Козинский хватал сахарницу и протягивал с почтительной улыбкой. Едва она дотрагивалась до своего серебряного, старинной работы портсигара, а он уже бросался за спичками и зажигал ей папиросу. Словом, все внимание пана Козинского было сосредоточено на одном: угадать и предупредить каждое желание баронессы.
Васариса злило и то, что этот франт с той же расторопностью прислуживал и ему, как только замечал, что баронесса хочет придвинуть к нему сахарницу или предложить бисквитов. Даже когда она обращалась к Васарису с просьбой подать что-нибудь, Козинский успевал предупредить его, приговаривая: «Ah, pardon, pardon», будто он монополизировал право и обязанность прислуживать хозяйке дома. Васарис чувствовал, что этот нахал оскорбляет и обкрадывает его. А баронесса казалась очень довольной и награждала назойливого красавца чарующими улыбками.
После кофе Васарис собрался уходить и попросил у хозяйки разрешения взять несколько книг.
Козинский вмешался и здесь:
— А у вас, баронесса, верно, много интересных книг. Вы позволите мне зайти в библиотеку вместе с ксендзом?
Васарис не хотел, чтобы Козинский видел, какие книги он берет, и стал искать повода отделаться от него.
— Вам удобнее познакомиться с библиотекой госпожи баронессы днем, — сказал он, — а сейчас вы там ничего не увидите.
— Ah, pardon, pardon, — воскликнул Козинский и схватил подсвечник, заметив, что баронесса протягивает за ним руку. — Считаю своим приятнейшим долгом помочь вам.
Очутившись в библиотеке вместе с назойливым спутником, Васарис, недолго выбирая, взял две книги и ушел домой.
Вечером он не мог приняться ни за чтение, ни за какое другое дело. Насилу разделавшись с бревиарием, он не находил себе места: то садился, то бегал по комнате, пока наконец не лег, но все равно долго не мог заснуть. Все, что он увидел и перечувствовал днем, разрасталось в его воображении, распаляло самолюбие. В нем поднималась злоба — не только на Козинского, но и на баронессу.
«Вот они, женщины, — с горечью думал он. — Едва подвернулся глупый, напомаженный франт, и все благородство, аристократизм как ветром сдуло. Нечего сказать, хорошее применение теории погони за удовольствиями…»
Васарис готов был презирать баронессу, почти как Стрипайтис: «Э, видать, прожженная бестия!..»
Потом он пытался урезонить себя, хладнокровно обсудить случившееся.
«Тебе-то что, — ругал он себя. — Она поступает, как ей нравится, — и только… Она хочет удовольствий — она гонится за ними. Ты ей не заменишь Козинского. Ты ксендз, и никаких прав, никаких претензий предъявлять здесь не можешь…»
Так он урезонивал себя и чувствовал, что вязнет в болоте унылой покорности и апатии. Но попранные права молодого мужчины, но оскорбленное самолюбие снова заставляли его возмущаться и упрекать себя.
«Эх, судьба!.. Участь отшельника!.. — сетовал он. — В семинарии мучался из-за Люце. Она вышла за Бразгиса, живет счастливо. И хорошо, что так получилось. Разве я бы на ней женился? Теперь баронесса. Никакого неуместного флирта у меня с ней не было. Неужели я не в праве разговаривать, общаться с развитой, умной, воспитанной женщиной? Однако стоило появиться этому пустому хлыщу, и ты опять одинок, никому не нужен и не интересен…»