И баронесса призналась, что любит его… Вероятно, это правда, если она сказала это во время исповеди. Достойна ли она любви? Может быть, да. Любовник у нее был, когда она еще не знала его, Васариса. Да конечно… Узнав и полюбив его, она убереглась от нового падения.
Придя к такому заключению, Васарис стал искать повода для новой встречи. Его сильно связывала исповедь баронессы, но в конце концов что тут такого? Исповедь — это дело церкви, стоящее вне обыденной жизни и дружеских отношений. В случае необходимости он сделает вид, что ничего не понимает и в костеле ее не узнал. Васарис решил пойти в усадьбу, не дожидаясь приглашения, на основании прежнего знакомства.
Он пошел. Июньское солнце припекало ему спину сквозь черную сутану, ветерок трепал волосы, в парке щебетали птицы и пахло сочной летней зеленью. Теперь он шел, соблюдая предосторожности, стараясь замести следы, так как знал, что за ним могут следить из дома настоятеля. Он прошел мимо усадьбы по направлению к озерцу, потом повернул обратно и попал в парк с другой стороны.
Перед домом, на маленькой площадке, где было больше всего солнца, Васарис еще издали увидел баронессу. Она полулежала в складном полотняном кресле и, видимо, загорала. От белизны ее платья даже больно было глазам, а ее лицо, шея, грудь и обнаженные руки были почти цвета бронзы. Услышав звуки шагов, она приподняла голову и, увидев ксендза, поправила платье.
— А, милый сосед, — поздоровалась она, протягивая руку. — Как нехорошо, что вы столько времени не заходите ко мне и даже не поинтересуетесь подарками, о которых я вас даже уведомила письмом. Отсюда я могу сделать вывод, что вы забыли меня и отвыкли от чтения.
Васарис удивился, услыхав о каком-то письме, и в свою очередь удивил баронессу. Тут же допросили горничную, и тогда Васарис понял, что письмо куда-то дела Юле. Баронесса казалась довольной.
— Ну, если так, половина вашей вины падает на прислугу. Я бы не поверила, что мое письмо может затеряться таким образом. Хорошо, что это было не любовное послание!
Она усадила ксендза рядом с собой, расспросила, как провел он это время, и рассказала о своей поездке и жизни на юге.
Если бы какой-нибудь художник увидел их на освещенной солнцем площадке на фоне огромных тенистых деревьев парка, его бы поразила в этой картине игра контрастов: белое как снег платье женщины и черная точно уголь сутана ксендза; она — загорелая и закалившаяся под летним солнцем, он — бледный, точно вышедший из-под темных сводов узник. Если бы эту картину передать на полотне, мы бы сказали, что это символ, выражающий два противоположных, взаимоотрицающих, но в то же время неудержимо взаимотяготеющих полюса жизни. В действительности все обстояло гораздо проще. Там сидели два человека, мужчина и женщина, он в черном, она в белом. Они не отрицали друг друга, а чувствовали взаимную симпатию И разговаривали, как нравящиеся друг другу люди.
За разговором они наблюдали друг друга и любовались друг другом. Баронессу, привыкшую к обществу галантных, развязных, но по большей части пустоватых мужчин, Васарис привлекал и физическими и душевными свойствами. Она ласкала взглядом его чистое лицо с правильными чертами, его гладкие, может быть, не целованные еще губы, его густые, волнистые волосы, его сильный, но гибкий стан, затянутый в сутану.
На нее притягательно действовала его неопытность, его самообладание, его скованная, но, как видно, мятежная душа. Баронессу охватило безрассудное желание запустить пальцы ему в волосы, прильнуть к его губам, обнять, встряхнуть его с такой силой, чтобы вся его застенчивость и замкнутость спали, как шелуха, и он явился наконец таким, каков есть. В эту минуту глаза ее сверкнули каким-то жестоким огнем, и этот взгляд, которого Васарис раньше не замечал у нее, одновременно испугал его, взволновал и придал ему смелости.
Васарис не испытывал таких дерзких желаний, но и он пытливо всматривался в баронессу. Красота ее давно уже врезалась ему в сердце. Сейчас он увидел новый аспект этой красоты — летний. Белое платье так шло к лицу ее, позолоченному южным солнцем! Не закрытые рукавами руки казались гладкими и твердыми, а в то же время такими женственно нежными. От нее веяло здоровьем, достигшей полного расцвета молодостью, радостью, довольством. Васарис вспомнил слова ее исповеди, что, когда любишь, нельзя думать о грехе, и ему показалось, что в ней он видит воплощение этого опасного принципа. И эта женщина сказала, что любит его, ксендза. Он и сам, приближаясь к ней, не чувствует себя грешником. А почувствует ли когда-нибудь?