Через некоторое время, когда тень от верхушки липы упала на грудь и лицо баронессы, она встала и пригласила Васариса в дом посмотреть новые книги, журналы и альбомы видов. Она повела его в гостиную, где на отдельном столике были сложены привезенные ею сувениры. Они вдвоем перелистывали альбомы и журналы, так что руки их часто соприкасались, и в упор взглядывали друг на друга.
— Вы когда-нибудь вспоминали меня? — спросила баронесса, увидев, что он освоился с ее близостью.
— Мне не надо было вспоминать: я никогда не забывал вас. Вот вы, наверное, ни разу не вспомнили обо мне.
— Ах, какой вы недоверчивый. Разве я не ясно выразилась?
— Как это? Когда? — не понял Васарис.
— Да во время исповеди, друг мой.
Во время исповеди!.. Он нахмурился, провел ладонью по лбу, точно отмахиваясь от чего-то, и упавшим голосом сказал:
— Я совсем не знаю, что было во время исповеди, сударыня.
Баронесса приласкала его сочувственным взглядом, провела рукой по волосам и, откинув его голову, приникла к губам.
Она почувствовала, что руки его крепко обняли ее за талию, тотчас высвободилась и с улыбкой сказала:
— Надеюсь, этого довольно для подтверждения моих слов. А теперь, милый, оставьте меня одну и приходите завтра.
Больше они не объяснялись и не заговаривали друг с другом о чувствах.
В тот же вечер, когда Юле пришла стелить Васарису постель и, вздыхая, взбивала подушки, он решил допросить ее.
— Юле, недавно горничная из усадьбы приносила мне письмо. Куда ты его дела?
Юле покраснела как рак, но, по-видимому, будучи уже подготовленной к этому вопросу, дерзко возразила:
— Ей-богу, ксенженька, знать ничего не знаю!
— Не отказывайся. Ты была в комнате, мыла полы и видела, как горничная положила письмо на стол. Когда я воротился, ты еще была здесь, а письма не было. Куда оно делось?
Видя, что ей не вывернуться, Юле стала оправдываться:
— Простите, ксенженька… такая беда приключилась. Я только хотела поглядеть, что за письмецо — уж больно хорошо пахло, так пахло!.. Только я это взяла со стола, а оно плюх в ведро. И сама не знаю, как это я… Вот и не посмела вам сказать, ксенженька. Прошу прощения… — и она кинулась целовать ему руку.
Васарису все это показалось подозрительным.
— Лучше не лги! Я, когда пришел, сам видел, что ведро стояло на крыльце, да и размокшее письмо все равно следовало отдать мне. Письмо это было очень важное. Куда ты его дела? Баронесса собирается идти к настоятелю, чтобы он расследовал это дело. Всем будут неприятности.
На этот раз Юле испугалась.
— Ей-богу, ксенженька, я отдала письмо настоятелю. Думала, он вам сам отдаст…
В тот же день Васарис, увидев настоятеля, поливающего в огороде огурцы, подошел и сказал:
— Ксендз настоятель, несколько дней тому назад Юле дала вам адресованное мне письмо. Вы, должно быть, позабыли о нем и не передали мне. Я бы хотел получить его хотя бы сейчас.
Настоятель усмехнулся и пожал плечами:
— Зачем? Вы, оказывается, и без этого письмеца стакнулись с барынькой…
— Это не имеет значения. Письмо написано мне, и вы не имеете права задерживать его.
— Насчет прав вы меня не учите. Я знаю, что делаю!..
— Значит, не возвратите письма?
— Нет, ксенженька. Я считаю своим долгом сохранить это письмо как документ… Вы его скоро получите официальным порядком.
Васарису стало ясно, что настоятель собирается подать на него жалобу епархиальному начальству и приложить это письмо как вещественное доказательство. Весь день он слонялся в тревоге и строил предположения относительно ближайшего будущего, рисуя его более мрачными красками, чем следовало бы. Ему грозило первое наказание за нарушение правил поведения духовенства. Каково будет это наказание? Скорее всего выговор и транслокация — перевод в какой-нибудь дальний приход, где он не сможет общаться с баронессой.
Но для молодого впечатлительного ксендза имела значение не столько степень наказания, сколько сам факт его. Он уже чувствовал себя жертвой гонений, слежки и обвинений. В чем же? В чем?.. Поразмыслив над этим вопросом, он острее, чем когда-либо раньше, ощутил двойственность своего положения. Как молодой мужчина, видящий, что им интересуются женщины, как поэт, с пылким сердцем и живым воображением, он думал, что может продолжать знакомство с баронессой, не переступая границ благопристойности. Но как священник, он знал, что ведет себя неподобающе и что ожидающее его наказание будет заслуженным и справедливым. Даже если бы его не стали наказывать, он бы всякий раз чувствовал себя виновным, когда бы подчинялся своей натуре поэта и нарушал стеснительные нормы поведения священника. Таким образом, все сильнее укрепляясь в сознании своей вины, он уже наказывал себя, и более жестоко, чем это могло сделать его начальство. Он вступил на тяжкий путь раба, который постоянно ждет наказания.