Баронесса вскоре поднялась уходить. Решено было, что на следующий день после обеда ксендз Васарис придет в усадьбу, а дамы придумают к этому времени какое-нибудь маленькое развлечение.
На другой день за обедом настоятель после рюмки водки выглядел более благодушным, чем обычно. Кончив закусывать, он как ни в чем не бывало обратился к Васарису:
— А у вас вчера вечером, слыхал я, гость был?
— Был, ксендз настоятель, — коротко ответил Васарис.
— Приятель наведал?
— Приятель.
— Ха… А я думал, Райнакене. Ну, она, когда надо, напялит и штаны. Может и за приятеля сойти. Только не темно ли было в комнате?
— Что вы, ксендз настоятель, Юле за окном лучше всякой свечи освещала, так что никакой опасности… Вы так хорошо обо всем информированы!
— Славно, славно… Продолжайте в том же духе. Только потом чур на меня не пенять, уважаемый…
Ксендз Рамутис с величайшим беспокойством следил за этим ехидным диалогом. После обеда он заговорил с Васарисом о прогулке в рощу, но тот отказался, сославшись на дела, и Рамутис ушел один.
Дождавшись четырех часов, Васарис двинулся в усадьбу. На этот раз он шел напрямик, не прячась, будто назло настоятелю, Юле и всем, кто его подозревал и возмущался им. После разговора за обедом он уже знал, что судьба его решена. Приход баронессы дал в руки настоятеля аргумент, который убедит начальство в том, что пребывание молодого ксендза в Калнинай вызывает всеобщее негодование.
Обеих дам он застал в саду на крокетной площадке. Ему тут же вручили молоток и стали объяснять правила игры. Он оказался способным учеником, хорошо рассчитывал направление и силу удара. А когда ему удалось благополучно провести шар сквозь средние ворота, госпожа Соколина восторженно воскликнула:
— Ну, ксендз, если у вас всегда такой меткий удар, играть с вами опасно!
Баронесса тоже похвалила его, и ему приятно было на этой освещенной солнцем площадке в обществе двух женщин. Кончив игру, все трое пошли в гостиную пить чай. После этого госпожа Соколина удалилась в свою комнату, а баронесса позвала Васариса к себе посмотреть новые книги. Идя за ней, он гадал: кончится ли и этот визит поцелуем? Сердце у него забилось быстрей, но он сказал себе, что будет осторожен и постарается близко к ней не садиться. Однако на этот раз и сама баронесса не была расположена к шалостям. Быть может, она предвидела скорый конец этого платонического, как говаривала она госпоже Соколиной, романа и тоже была занята серьезными мыслями. Ей хотелось вдохнуть в этого юношу веру в себя, великие стремления и честолюбие, а главное, внушить более светлый взгляд на жизнь.
— Вот мы и поиграли-то немного, — заговорила баронесса, поудобнее усаживаясь в кресле, — а вы сразу оживились. Несколько раз даже засмеялись от души. Вот таким я вас люблю. А если вы и дальше будете дружить со мной, то почувствуете в себе больше ясности, радости и энергии.
— Верно, госпожа баронесса, — сказал он, садясь по другую сторону стола. — Но тогда мне трудно будет удержаться в границах, указанных мне моим саном.
— Ах, да позабудьте вы хоть на минутку о своем сане. Другие же отлично умеют примирить свое призвание со светскими удовольствиями…
— Я не из таких, сударыня.
Баронесса с сомнением посмотрела на него.
— А вы не обманываете себя, милый ксендз Людас? Разница между ними и вами, возможно, лишь в том, что они радуются, когда получают от жизни свою долю счастья, а вы в этом случае мучаетесь и упрекаете себя. Я не слишком резко выразилась?
— Спасибо за откровенность, сударыня. Вам эта разница кажется незначительной, а для меня она существенна. Каждое заблуждение я искупаю душевными страданиями. Тот, кто не знает об этом, может считать меня несерьезным, легкомысленным человеком. Настоятель и сейчас так думает…
— Милый друг, я понимаю, что эти искупительные страдания имеют для вас психологическую ценность. Но вообще-то они никому не нужны — ни богу, ни людям.
— Не будь их, сударыня, я перестал бы уважать себя, — упавшим голосом сказал Васарис, глядя через отворенное окно вдаль, где сквозь ветви могучих лип сияло ясное небо и весело носились острокрылые ласточки.