Промелькнула новая станция, и Васариса охватило еще большее волнение. Это была та самая небольшая станция, с которой он ровно десять лет назад уезжал в далекую Россию — в широкий мир. Тогда здесь было настоящее столпотворение. Все дороги запрудили пешие, конные и подводы. С помощью какого-то военного он насилу протиснулся на платформу и покинул Литву, чтобы вернуться только теперь. Прошлое вновь ожило в его возбужденном мозгу.
А вот и дорога на Калнинай… В пяти милях от станции и теперь находится село, стоит костел, дальше помещичья усадьба. Васарис заново пережил то страшное мгновение, когда он увидал с холма падающую башню костела, почувствовал, как содрогнулась от грохота земля… Усадьба с парком и чудесным домом… И баронесса Райнакене… Где-то она теперь?.. В России он о ней ничего не слыхал. А настоятель Платунас, викарий Стрипайтис, Рамутис? Кстати, он узнал из газет, что Стрипайтис депутат сейма.
Васарис вновь обратился к умолкшему Мяшкенасу:
— Скажи, ты не знаешь депутата Стрипайтиса? Вероятно, это тот самый, с которым мы до войны служили в одном приходе.
— Конечно, тот самый. О другом Стрипайгисе я и не слыхал. Зовут его Йонас, человек он неотесаный, но дельный.
— Ты с ним встречаешься?
— Еще бы, довольно часто.
— Интересно бы и мне с ним повидаться. Каков он теперь? Прежде увлекался кооперацией.
— Да, он у нас экономист. Говорят, даже во время войны в Киевском университете лекции слушал.
— Непременно отыщу его.
— В Каунасе это нетрудно, даже искать не придется. Впрочем, погоди. Знаешь что? Приходи-ка завтра вечером ко мне. К тому времени и отдохнуть успеешь. Попьем чаю, пригласим Стрипайтиса, еще двух-трех знакомых. Сразу почувствуешь себя веселее.
Васарис согласился, и друзья принялись перебирать общих знакомых. Оказалось, что Мяшкенас хорошо знал и доцента по кафедре истории литературы Варненаса и адвоката Индрулиса. Последний, хоть и был прогрессистом, но тоже бывал у ксендза-профессора, так как состоял с ним в родстве. С Индрулисом Васарис когда-то учился в одном классе гимназии и несколько лет назад встречался в Женеве, где тот изучал право.
Но вот поезд миновал станцию Казлу Руда, и оба товарища вернулись в купе. Приближался Каунас, да и сидеть в ресторане надоело. Профессор Мяшкенас сказал, что не может поместить Васариса у себя, извинившись тем, что у него самого всего-навсего две комнатенки, а тут еще вечные заседания и совещания. Он пожаловался, что из-за жилищного кризиса в Каунасе невозможно устроиться просторней, и посоветовал Людасу остановиться в гостинице «Бируте» или «Рута», а там видно будет.
Наконец показался Неман. Поезд загрохотал по железному мосту и через несколько минут остановился в Каунасе. Мяшкенас помог приятелю получить багаж, усадил его на извозчика и простился до следующего дня.
После заграничных городов Каунас показался Васарису необычайно мизерным и жалким. Приземистое здание вокзала, ухабистая площадь, улица с покосившимися, осевшими деревянными домишками, дырявые крыши, горбатая мостовая. По бокам — глубокие грязные канавы. Он прочел надпись — Проспект Витаутаса… Тощая кляча, громыхая подковами и спотыкаясь, волочила по рельсам какое-то подобие ящика, набитого плохо одетыми пассажирами. У поворота извозчик обогнал конку и оставил далеко позади. Заграничному жителю город казался вымершим. Ни проворно шныряющих автомобилей, ни сверкающих автобусов, ни назойливых мотоциклов, ни торопливых прохожих. Медленные темпы, медленная жизнь. Низкие, прижавшиеся к земле домики, среди которых изредка высятся трехэтажные здания, точно радуясь необъятному простору и незаслоненному солнцу. Деревянные, трухлявые столбы по обеим сторонам улицы перегружены сетью электрических и телефонных проводов. При первой же буре они грозят обрушиться, запутать прохожего в паутине проволоки и казнить током высокого напряжения. А когда ветер дует из переулков, серое облако пыли и мусора скрывает от глаз это убогое зрелище.
Глядя на временную столицу, Васарис посмеивался над собой: «Каково-то тебе здесь придется с твоими парижскими привычками, мятежными мыслями и еретическими стремлениями?..» Он приуныл, и серая, ноющая тоска закралась в его сердце.
Васарис знал, что это только первое впечатление, что Вильнюс захвачен польскими националистами, а Каунас достался нам таким от царской власти, знал, что в этих неприглядных домах кипит работа. Он понимал, что и ему самому надо включиться в нее, что не время предаваться апатии и дурному настроению. Все это он знал, но чувства не повинуются разуму.