— Терпеть не могу мужеподобных женщин, — замахал руками Васарис.
— Она вовсе не мужеподобная, просто современная в лучшем смысле этого слова.
Хорошее настроение вернулось к Васарису.
— Курит? — поддразнил он товарища.
— Не замечал.
— Пьет?
— Умеренно и не водку.
— Флиртует?
— В шутку — да. Например, со мной.
— Играет в гольф или теннис?
— Нет, только на рояле.
— Сентиментально и по старинке?
— Виртуозно.
— Нянчится с кошечкой или с собачкой?
— Нет. Васарис, я тебя не узнаю. Откуда такая ирония?
— Ты заинтриговал меня своей красоткой — вот и все.
— Не смейся! Увидишь — убедишься сам.
Так, перешучиваясь, они дошли до улицы Ожешко и поднялись на второй этаж одного из домов, где была квартира Индрулиса. Хозяин оказался дома, и все трое, расположившись в его кабинете, курили и беседовали. Потом перешли в комнату Васариса поглядеть, как он устроился. Варненас пересмотрел книги и, увидав на столе порядочный ворох рукописей, сказал:
— Сразу видно, что тут живет писатель. Едва успел въехать, а рукописи уж на столе! Ну, угости хоть чем-нибудь поэтическим из этого вороха, раз у тебя нет другого угощения.
— Здесь все старое, нового ничего нет, — отговаривался Васарис, пряча рукописи в стол.
— Ну, хоть открой мне, как историку литературы, что готовишь к печати? Что пишешь нового?
— Готовлю сборник стихов. Есть еще драма, вернее, даже две. Над ними я пока, работаю.
Варненас хлопнул в ладоши, слоено что-то придумал:
— Нет, братец, ты так не отделаешься! Раз уж ты приехал в Литву, то должен выступить перед публикой. Знаешь что, хозяин, — обратился он к Индрулису, — пригласи-ка добрых приятелей, и устроим литературно-музыкальный вечер. Я уже заинтересовал Васариса пианисткой, а ты ее заинтересуй поэтом, и мы послушаем замечательные произведения.
— Гм… Что же, это можно… — без большого энтузиазма ответил Индрулис, пощипывая усики. — Только у меня, видишь ли, сейчас тесновато. Здесь вот кровать стоит, и ни одной свободной комнаты.
— Хорошо, соберемся тогда у меня, — решил Варненас. — Я и пианино возьму напрокат ради этого случая. Итак, в будущую субботу. Условились? Ну и отлично. До свидания!
Варненас попрощался и, слегка сутулясь, широкими шагами направился домой.
Людас Васарис не любил публичных чтений, но на этот раз охотно согласился. Ему и самому хотелось почитать отрывки из своей новой драмы нескольким знатокам и посмотреть, как ее примут. Поэтому приглашение Варненаса пришлось как нельзя более кстати.
Вечером он раскрыл свою драму и стал отбирать сцены, которые наметил для чтения. Нужно было кое-что дополнить, кое-что переделать, и Васарис работал до поздней ночи. Хотя Варненас и пошутил, говоря, что он заинтересовался американкой, но это и вправду было так. Работая, он ловил себя на мысли, что хочет показаться в лучшем свете, особенно перед незнакомой пианисткой.
В его воображении уже рисовался ее неясный образ. Ни к одной блондинке он еще не испытывал большой симпатии, но ему почему-то казалось, что эта музыкантша — блондинка или, может быть, волосы у нее выкрашены в золотистый цвет. Брови у нее, должно быть, черные, конечно, она высокая, с продолговатым лицом, а когда улыбается, — увы, слева во рту поблескивает золотой зуб. Вероятно, играя на рояле, она иногда низко склоняется к клавиатуре, и ее светлые волосы падают на лоб. Окончив игру, садится в кресло, закидывает ногу на ногу и закуривает папиросу. Сама она, должно быть, худая, плоскогрудая, но ноги, по словам Индрулиса, у нее точеные.
Именно такой рисовало его капризное воображение образ американки. Васарис даже не мог сказать, что ему очень понравилась бы такая девушка, но именно на такую он хотел произвести впечатление, а потом больше не обращать на нее внимания.
Васарис и на другой и на третий день возился со своей драмой. Его еще не утвердили директором, и времени было достаточно. Но в среду ему позвонил профессор Мяшкенас и передал, что епископ желает его видеть и будет ждать в четверг, в таком-то часу.
Вернувшись из-за границы, Васарис еще ни разу не был у епископа. Следовало хотя бы из вежливости посетить его преосвященство, но Васарис отлынивал от этого визита и оттягивал его со дня на день. Теперь больше тянуть было нельзя. Особенно боялся Васарис, что епископ, во-первых, обяжет его носить сутану, а, во-вторых, прикрепит к какому-нибудь костелу, заставит каждый день служить обедню, принимать исповеди, а чего доброго — еще и читать проповеди. И тому, и другому Васарис решил сопротивляться до последнего.