Теперь всему этому конец, теперь больше не будет висеть над ним, как меч, необходимость говорения. Теперь он может заниматься только тем, что нужно и интересно ему самому, и излагать свои мысли не первыми попавшимися словами, а законченными, ритмическими фразами. Думать — для него значило писать, одно помогало другому, одно питалось другим.
Наконец осуществляется его долголетняя мечта — быть только писателем. Вернувшись из отпуска, Васарис не мог нарадоваться на свое положение и хвастался перед друзьями. Придя как-то к Варненасу, он весело пошутил:
— Эх, профессор, как я тебя жалею и как не завидую твоей профессорской славе! Тебе приходится по целому часу, а то и по два разглагольствовать о каком-нибудь незначительном писателе или раздувать пустяковый факт в важную проблему. Я, по крайней мере, мог половину урока спрашивать учеников — и то надоедало хуже горькой редьки. А тут два часа подряд, — нет это хоть кого с ума сведет!
Он и перед Ауксе похвалялся, что чувствует себя точно воскресшим, и сразу принялся за осуществление своих литературных замыслов.
Ни Варненас, ни Ауксе не старались разочаровать его, но и тот и другая боялись, что беспощадная действительность обратит в прах все его планы.
По возвращении в Каунас Васарис захотел разузнать что-нибудь о госпоже Глауджювене. Но знакомые ничего не могли сказать ему. Тогда он решил сходить к ней. Ему отворила Аделе и объявила, что ни барина, ни барыни дома нет. На правах старого приятеля Васарис зашел в квартиру и стал расспрашивать Аделе о хозяйке, как провела она лето и оправилась ли с того времени, когда он видел ее в последний раз.
Оказалось, что с тех пор настроение Люции очень переменилось. Она погоревала еще две недели, из дому не выходила и никого не принимала. Потом как-то поехала в Бирштонас, а домой ее привез — поздненько уж — капитан Рейбис. На другой день барыня была веселее, сама заговаривала, за завтраком спросила, не очень ли она постарела за последнее время и будет ли ей к лицу черное платье. Стал захаживать капитан Райбис, и довольно часто. Засиживался подолгу, а иногда они вдвоем уезжали на целый день. Однажды барыня крепко повздорила с барином. Аделе сказала, что ей прямо страшно стало, когда они ссорились, хотя слов она не расслышала. Теперь вот неделя, как барыни нет дома. А барин уехал позавчера на несколько дней в Клайпеду.
— Ох, неладно здесь стало после смерти Витукаса, — посетовала Аделе, окончив свой рассказ. — И бог его знает, чем все это кончится.
Однако на Васариса все эти сообщения произвели хорошее впечатление. Придя в тот же день к Гражулисам, он передал все, что услышал от горничной Глауджюсов, и стал высказывать свои соображения:
— Главное, что Люция стряхнула с себя эту апатию, это отчаяние, которое могло довести ее до самоубийства. Капитан Райбис, как видно, обладает необычайной способностью успокаивать убитых горем женщин. Если она поссорилась с мужем и оба куда-то уехали, дело пахнет разводом. Ничего лучшего я бы ей не пожелал.
Но Ауксе не совсем согласилась с ним.
— Судя по твоим рассказам, — сказала она, — Глауджювене женщина глубоко чувствующая и с характером. У таких людей внезапная перемена настроения часто не предвещает ничего хорошего.
— Мы ведь не знаем по-настоящему, в чем выражается эта перемена. Правда, Люция женщина глубоко чувствующая, но жизненный инстинкт, любовь к жизни в ней тоже очень сильны. Я думаю, это и спасет ее.
Говоря так, Васарис хотел убедить себя в том, что Люция в конце концов снова примирится с жизнью и больше не будет стоять между ним и Ауксе, словно невысказанный живой укор. Сейчас он не ревновал ее к капитану Райбису, не обвинял в легкомыслии, в том, что она слишком скоро забыла свое горе. Только при воспоминании о вечере, когда они расстались, о том, с каким отвращением говорила она о своих поклонниках, сердце его сжималось от дурных предчувствий. И он стал ждать дальнейших известий.
Миновал почти целый месяц, Людас Васарис с головой ушел в работу и начал забывать о Глауджювене. Но вот как-то утром зазвонил телефон, и, взяв трубку, он с удивлением узнал голос Люции:
— Я хочу напомнить вам, Людас, одно ваше обещание и воспользоваться им. Когда-то вы, утешая меня, сказали, что в случае надобности всегда готовы помочь мне. Сейчас приспел такой случай, и я прошу вас помочь мне — в первый и последний раз. Обещаете?