Когда до условленного срока осталось каких-нибудь две недели, она вздумала поехать с приглашением на свадьбу к настоятелю Васариса и к нему самому. Иподиакона в тот день у настоятеля не оказалось, и она решила на обратном пути заехать к нему домой; повод для этого был достаточно серьезен. Васарис знал уже о решении Люце выйти замуж за Бразгиса и сразу догадался о причине приезда. И все-таки он не ждал ее. Завидев на дворе бричку, он выбежал навстречу гостье, стараясь скрыть свою радость за учтивыми фразами.
— А, Люция! Очень приятно… Проходите, пожалуйста! Откуда так неожиданно?
— Прямо от вашего настоятеля. Досадно, что не застала вас там. Вон какой крюк пришлось сделать.
— И в самом деле. А я только вчера вернулся домой. Ну, надеюсь, вам этот крюк больших неудобств не доставит.
— Совсем напротив! Не хотелось только беспокоить вас. Ведь теперь, может быть, все изменилось… А я такая несерьезная… Вот не поздравила еще вас с посвящением… Мне Петрила рассказал. Ну, желаю вам всего наилучшего!
Людас пригласил гостью в горницу — там было прохладнее, чем на дворе. После обеда все домашние ушли на дальнее поле косить рожь, в доме было пусто и тихо.
Люце сбросила с себя запыленное пальто, сняла шляпу. Эта тишина, пустота и сознание, что они здесь одни, заметно стесняли обоих. Кроме того, они чувствовали, что положение их изменилось, и не знали, как обращаться друг с другом и в каком тоне продолжать разговор.
— Странно даже, как у вас тут тихо и мирно, — сказала Люце, окидывая взглядом комнату. — А сколько шума было в прошлом году на ваших проводах.
— Да, многое переменилось с тех пор. В этом году ваша очередь поднять шум, Люция. Слышал, что вы готовитесь к свадьбе. Правда это?
— Правда. Я затем и приехала, чтобы пригласить настоятеля и вас, хотя невесте это делать не полагается. Пятнадцатого августа, на успение. Надеюсь, вы не откажетесь?
— Охотно приеду. Это будет не только свадьба, но и проводы. Вы ведь покидаете наши края?
— Да. Но вы все же пригласите меня, когда будете праздновать свое посвящение в ксендзы?
— Конечно, конечно. Только вряд ли будет так же весело, как в прошлом году на проводах.
Люце грустно покачала головой.
— И я думаю, что нет. Ведь в посвящении есть много общего со свадьбой…
Они сидели у стола, заваленного книгами и бумагами. Здесь же лежал новенький, с золотым обрезом бревиарий. Люце заинтересовалась книгами. Она любила читать, и так как времени у нее было достаточно, перечла все, что было любопытного в дядиной библиотеке. Разумеется, она прочла больше, чем Людас. Он это знал и испугался, что его книга покажутся ей жалкими, неинтересными.
Но Люце, как нарочно, взяла томик столь любимого им Тютчева. Книга раскрылась на стихотворении «Silentium»; многие строчки его были подчеркнуты, поля исписаны заметками. Васарис видел, что Люце поняла, как много значит для него это стихотворение. Она жадно уткнулась в него, а Людасу было приятно, что таким вот косвенным образом, без слов, можно приоткрыть перед ней уголок своей души.
Долго читала стихотворение Люце — дольше, чем следовало. Наконец, не поднимая глаз от страницы, спросила:
— Вы последователь идеи этого стихотворения?
— Последователь? Нет, меня только поражает его мудрость. Я его очень люблю, потому что оно во многих случаях служит мне утешением и поддержкой.
— Согласна. И все же это как будто написано про вас. Я тоже всегда думала, что
— Нет, Люция, — сказал он, стараясь скрыть волнение. — Моя душевная жизнь убога и бедна. Я не могу украсить ее ни одной «таинственно-волшебной думой». Мир — враг мой. Потому и дорого мне изречение: «Лишь жить в себе самом умей…»
— Вы так никому и не открывали своего сердца? Некоторым это было бы очень приятно…
В голосе ее зазвучали какие-то очень искренние нотки, но Васарис снова ушел в себя. Данные им при посвящении обеты заставляли следить за каждым движением сердца, и он уже упрекал себя за этот разговор наедине с молодой, красивой женщиной, которой он должен был избегать. Он твердо сказал:
— Нет, Люция, отныне мой путь — одиночество. Никому со мной не по пути, и никто не войдет в мой мир — будь он нищенски-убог или по-царски богат.
Люце отложила книгу и в упор посмотрела в лицо ему. Заговорила она тихим, низким голосом:
— Будьте откровенны: ни одна женщина и никогда?