— Ни одна… и никогда.
— Сегодня — да. А относительно будущего вы слишком полагаетесь на себя.
— Люция, как бы я мог пойти в ксендзы, если бы сомневался относительно будущего?
Людас встал и прошелся несколько раз по горнице. Он ждал, что встанет и Люция. Тогда бы он повел ее в сад, на Заревую гору или в поле поглядеть на косцов. Но она продолжала сидеть у стола, не обращая внимания на его беспокойство. После затянувшейся тягостной паузы она заговорила снова:
— Так, так… Апофеоз одиночества. Что же, в поэзии это красиво и возвышенно. Даже величественно. Но в жизни все это обертывается по-иному. Вы знаете; что автор этих стихов в жизни был не угрюмый отшельник, а необычайно сердечный, разговорчивый, остроумный человек, что он не любил одиночества, не переносил его. Стихотворение это — может быть, плод минутного настроения, философский афоризм, поэтическая поза, а вы приняли его за кодекс поведения!
Никогда еще Васарис не слыхал от Люце таких резких и серьезных слов. Это уже походило на нападение. И он решил обороняться.
— Почему вы думаете, что я придерживаюсь какого-то кодекса, а не действую самостоятельно? Если бы вы знали, как я жил все эти пять лет, может, самых памятных лет моей жизни, если бы вы лучше узнали меня самого, вы бы так не думали.
Люце горько усмехнулась.
— Если бы лучше узнала вас? Благодарю покорно. Каким это образом, позвольте спросить? Вы ведь остерегались меня, как чумы.
Людас не отвечал. Он смотрел в окно на сад. Косые лучи закатного солнца касались стволов деревьев, ласкали пожелтевшую мураву.
Опять заговорила Люце:
— Допустим, что вы затворник от природы или что таким вас сделала семинария. Но с этим надо бороться, ксендз Людас! Вы не боитесь, что через несколько лет такой жизни превратитесь в отшельника, чудака, желчного нелюдима, пессимиста или бездушного сухаря? И теперь-то вы часто робеете, как ребенок, и трусите, как заяц, несмотря на большие успехи, которые вы сделали за последние годы. Простите мне такие сравнения и вообще мою наглость, но мне жаль вас, жаль ваш талант!
Людас отошел от окна и стал по другой конец стола.
— Я знаю, что священство потребует от меня больших жертв. Но будущее свое я вижу в более светлых красках, чем вы. Я знаю кое-какие свои слабости и знаю, что мое спасение в отречении от мира и одиночестве.
— Тогда идите в монастырь. Там, в стороне от мирских соблазнов, вы сможете беспрепятственно каяться и терзаться. А здесь нужны ксендзы, которые чувствуют себя достаточно сильными, чтобы поддерживать отношения с людьми, которые не боятся утешать ближнего, если бы даже этим ближним была я. А если вы будете убегать от людей и мучиться из-за каждого пустяка, какой из вас выйдет ксендз?
— Если ксендз уединяется и отрешается от мира, это нисколько не мешает его деятельности среди людей. Он может каждому подавать христианское утешение, не покидая достойных духовного лица позиций.
Но Люце не желала согласиться с ним.
— Не слишком ли отвлеченно вы рассуждаете, ксендз Людас? Поверьте, я достаточно наблюдательна и долго прожила в доме настоятеля, так что узнала, как отзываются на жизни ксендза его обязанности. Вы воображаете, будто то, что станете выполнять, как ксендз, не коснется вас как человека — к тому же молодого, довольно красивого, интересного человека, да еще поэта с чувствительным сердцем, мечтательной душой и живым воображением?
Людас нетерпеливо пожал плечами.
— Если даже и так, что из этого?
— А то, что вас ожидает во сто раз больше затруднений и опасностей, а ваша тактика отречения и одиночества окажется никуда не годной, ошибочной. Вы, например, боитесь женщин, — да, боитесь, и меня боитесь! А возле вас их всегда будет больше, чем достаточно. Сейчас условия жизни таковы, что позволяют женщинам вторгаться во все области — доберутся они и до вашей. Допустим, что одна из этих нахалок влюбится в вас. Она прежде всего будет искать сближения с вами на религиозной почве. Тут пойдут и частые исповеди, обращения за советами, благотворительность, разные организации, хоры — все виды деятельности, на которые простираются ваши обязанности. Сначала вы будете заниматься делами своей прихожанки как ксендз, а, придя домой, станете вспоминать о ней как молодой мужчина и как поэт. Вот и начнется борьба, и в ней вряд ли устоит ваша твердыня отречения и одиночества.
— Это одни предположения, Люция. Все это может случиться, а может и не случиться. Об этом я слыхал в семинарии. Там нас и учили, как бороться с подобными искушениями. Интересно было бы услышать ваш совет.