- Варианты существуют всегда, - наставительным тоном заметил доктор. – Можно всю жизнь горбатиться и умереть, не дожив и до сорока, а можно попытаться изменить мир.
- Через кровь?
- Революции по-другому не делаются. Жирный клещ монархизма настолько глубоко вгрызся в тело страны, что его можно удалить только хирургическим методом - с помощью ножа. Это я тебе как врач говорю.
- А людей вы тоже убивать станете, как врач?
Сказанные слова вызвали немалую досаду на лице Аполлинария Андреевича.
- Вы слишком молоды юноша, и не понимаете сколько крови скопилось под царским престолом, сколько дворцов выстроено на людских муках и страданиях, а потому каплей больше - каплей меньше...
- А деток малых вы тоже во благо страны резать станете? Сколько их у императорской семьи народилось: трое, четверо?
Казалось бы, Аполлинарий Андреевич должен был взбеситься от последнего замечания, но вышло все с точностью наоборот.
- Бегите уже, юноша, - улыбнулся он в аккуратную с проседью бородку. – А Лукичу своему передайте, что про устроенную слежку знаем уже полгода как, и про заказчика тоже в курсе. Против внешнего наблюдения возражений не имеем – смотрите, сколько пожелаете. Но если снова напрямки сунетесь, тут уж не взыщите. Накажем по всей цепочке от самого младшего звена к старшему. У его высочества связей хватит.
«Причем здесь его высочество»? - думалось мне, пока бежал до дому. – «Князья, они же всю жизнь сиятельствами были». И только когда пересек заваленный железяками двор мастерской, меня осенило. Да так, что замер прямо перед входной дверью.
Высочество - это же про товарища Ортегу сказано! Получается, он самый что ни на есть царский родственник – великий князь. Это же охренеть можно… Теперь понятно, откуда ему известны подробности про балерину и «поцеловать ручку». Я-то думал, он для красного словца ввернул про желание окунуть царя в Финский залив. А получается – мог! Мог лично! И не только утопить, но и задушить, заколоть, застрелить. Возможностей у кровного родственника имелась масса. Но каков наглец, а? Устраивать бесовские сборища, прекрасно осознавая, что за ним следят. И ведь ничего не боится: ни черта, ни жандармов, ни царского гнева.
Сразу вспомнились рассказы деда Пахома про великосветскую блажь. Дескать, все они с придурью. Всего в жизни перепробовали и теперь не знают, чем себя занять. Кто поумнее, тот с актрисульками романы крутит или напьется, да гонки на свиньях устраивает. А кто поглупее, тот в политику лезет. И ладно бы в оппозиционную партию подался, принялся в Думе воду мутить в составе кадетов или октябристов как сделал двоюродный дядя ныне царствующей особы. Так нет же, связался с наихудшими из всех имеющихся. С теми, с кем за один стол не сядут и переговоров не ведут.
От накативших мыслей мигом подурнело. Я-то рассчитывал на тайну, связанную с кладом, а натолкнулся на… Дверь неожиданно распахнулась и на пороге возник смурной Лукич.
- Чего стоишь в дом не заходишь? – процедил он, и тут же приказал: - а ну бегом за стол, работа сама себя не сделает.
Как оказалось, не зря бобыль книжки с тетрадками таскал, имелись у него далеко идущие планы.
- Видишь накладные, - указал он на стопку лежащих на столе документов. – Берешь по одной и заносишь в общую тетрадь. Не просто построчно переписываешь, а каждую позицию в отдельный столбик. Сюда наименование детали, сюда количество, а вот сюда – сумму. Ежели есть размеры, указываешь отдельно в примечании. И не забудь самое главное, - Лукич перевернул документ и показал приписку, сделанную карандашом «Р/Б Ц3». – Сможешь расшифровать?
Пришлось наморщить лоб. Ежели накладная на автозапчасти, то приписка на обороте имела прямое отношение к машинам. Да и обозначение знакомое – точно! Механики никогда полное название автомобиля не произносили, коверкая на свой манер. К примеру, Руссо-Балт называли «Рубой» или еще короче «Эрбэ». С первыми буквами понятно, а дальше…
Потерев пальцами лоб для пущей сообразительности, я выдал:
- Руссо-Балт Царицынский – пикап, значит.
- А тройка к чему приписана?
- Полноразмерный, вроде малотоннажного грузовичка.
- Верно.
Лукич на этом не успокоился. Принялся показывать следующие бумажки и требовать ответа. А в самом конце неожиданно похвалил:
- Вижу, что не зря в мастерской штаны просиживал – молодец.
Вроде как слова добрые сказал, а на душе все равно было пакостно. Что значит просиживал? Это Еремей клиенткам глаза строил из столовой не вылазил, а я с мужиками на равных впахивал. К концу смены от масел и прочей грязи черный был - чернее негра.
- Перепишешь всё в большую тетрадь и потом покажешь, - продолжил наставление Лукич. - Только смотри, чтобы красивым почерком получилось, а не как курица лапой, лишь бы накарябать.
- Да как же это? – пискнул я, взглянув на лежащую в углу бумажную кучу. – Тут работы полно, до самого утра не управлюсь.
- А кто говорил про утро? Сроку тебе – две недели. Сделаешь без ошибок, получишь премию в рублях!
Лукич не обманул, через неделю принял тетрадь и, проверив проделанную работу, вручил целый червонец. Я когда хрустящую банкноту в руках сжал, такое воодушевление почуял. Сразу к ближайшему мороженщику побежал, облопался пломбиру до ломоты в зубах, а потом лежал на крыше и думал, до чего же хорошо жить, особенно ежели никуда не лезть. Пускай в книгах главные герои рискуют, выведывают секреты и тайны, а мне этого счастья и даром не надо. Устроюсь на работу - буду каждый день ходить, денежку зарабатывать. Для кого-то может и муторно, а мне спокойнее.
Про устроенною мною самодеятельность в «Трех медведях» бобыль не прознал. Я и сам постарался забыть про тот случай, как про страшный сон. Кем приходился товарищ Ортега императорской семье, что они обсуждали за закрытыми дверьми бара - не знал и знать не хотел. И даже улицу знаменитого адмирала обходил стороной. На всякий случай, чтобы не угораздило.
Жизнь вернулась в прежнее русло. Днем я шатался по улицам в поисках новых сплетен, а вечерами корпел за тетрадкой. Лукич продолжал приносить накладные – не так много, как прошлый раз, но пальцам от этого легче не становилось.
На заправке всё шло своим чередом: Малюта с Гамахеном дремали в теньке, а Тоша курил за сараем.
- Какие люди! – восторженно прокричал он, стоило мне показаться из-за угла. – Ты где пропадал, Чижик?
- Писал, - признался я.
- В писатели что ли заделался? – не поверил Тоша. - Будешь как Лев Толстой в холщовой рубахе ходить, да деревенских баб портить?
Кто о чем, а вшивый о бане. Не давали парню покоя женские прелести, ох не давали. Об том свидетельствовал свежий кровоподтек на скуле. Опять поди к Тоньке-Морковке наведался в гости, томимый любовной страстью. Встретил малажского Графа, или еще какого конкурента. Их у Тоньки целая куча имелась, ежели всех в очередь выстроить, то людская цепочка до самого рынка протянется.
- Симпати-ично, - протянул я, рассматривая украшение на лице приятеля. – Вот ежели с другой стороны подрихтовать - для симметрии, то совсем красиво получится.
Тоша не стал вестись на подначку. Вместо этого нагнулся и заговорщицки прошептал:
- Мы нашли её.
- Кого – не понял я.
- Ну ты даешь, писатель – забыл уже? Настоящую американку нашли, сошедшую прямиком с Детройтского конвейера. Симпатичная девчуля получилась – на загляденье: бока лощеные, обвес хромовый, блестит под солнцем. От кормы глаз не оторвать, настолько ход плавный.
- Мы сейчас точно о машине говорим? - на всякий случай уточнил я. На что Тоша тоскливо вздохнул.
- А еще писатель называется… Отсутствует в тебе образность мышления, Чижик.
- Зато в тебе этого самого добра выше крыши. Девчонку нормальную завести не можешь.
Тошина рука взметнулась в воздух и отвесила увесистый подзатыльник. Пока я чесал ушибленную голову, парень наставительным тоном произнес: