Её вели словно на казнь, точнее, конвоир был всего один, однако Ровена предпочла бы видеть рядом с собой палача с окровавленным топором, нежели эти холодные тусклые глаза. Впрочем, уж лучше компания ненавистного бастарда, чем мучительное одиночество. Она буквально ощущала, как медленно сходит с ума в зацикленном движении часовых стрелок, в бесконечном потоке гнетущих мыслей, в застывшем бессмысленном существовании за пределами жизни, но всё ещё далеком от смерти.
Поначалу Ровена обрадовалась иллюзорной свободе — теперь не придётся целый день терпеть рядом с собой мерзавца, гнусно надругавшегося над ней, но уже спустя неделю полной изоляции от мира она с нездоровым трепетом ожидала каждого появления скорпиона, а это случалось всего несколько раз в день и довольно редко сопровождалось возможностью обменяться хотя бы парой фраз.
День изо дня, минута в минуту он появлялся в спальне, пропуская служанку с завтраком, снимал с щиколотки железный браслет, уже давно не ранящий кожу, и оставлял Ровену в полном одиночестве до самого вечера, чтобы проделать то же самое, только в обратном порядке. Сам же Брутус словно позабыл о своей пленнице. С тех пор, как кто-то, если верить бастарду, разрушил столичный терсентум, магистр ни разу не объявился в её спальне, не приглашал в гостиную на ужин, чтобы поглумиться над «принцессой осквернённых», и даже не отправлял ей унизительные подарки вроде огромного портрета Юстиниана или его биографии в двух томах. И этот бойкот длился до сегодняшнего вечера.
Ровена понятия не имела, как отнестись к неожиданному приглашению посетить его покои: начать паниковать сразу или дождаться более существенного повода. Хотя после свадьбы каждая встреча с ним заканчивалась приблизительно одинаково: хотелось зарыться лицом в подушку и кричать, пока не осипнет голос.
И всё же Ровена не удержалась. Схватив скорпиона за руку, она заставила его остановиться:
— Скажи, к чему мне готовиться?
— Не знаю, госпожа, — неохотно отозвался тот, — но будьте предельно осторожны.
— Я и так предельно осторожна! — Ровена нервно хмыкнула. Уж куда осторожнее! Она молча проглатывала каждую насмешку, благодарила за каждый унизительный подарок, отвечала милой улыбкой на колкие замечания.
Скорпион опасливо глянул в конец коридора, где застыл чёрным изваянием его сородич, и, чуть склонившись, перешёл на шёпот:
— Ещё осторожнее, принцесса. Не вызывайте у него лишнего интереса, не провоцируйте его, говорите тихо и как можно меньше, смотрите куда угодно, только не в глаза, и тогда он вас не тронет. Наверное…
— О боги, ты пугаешь меня! — дрожащей рукой она вцепилась ему в рубаху. — Это всё из-за терсентума?
Скорпион многозначительно промолчал, и его молчание могло трактоваться как угодно. Ровена ощутила, как пол уходит из-под ног, и в порыве отчаяния прижалась к Сто Семьдесят Второму, как прижимаются к дереву, спасаясь от сокрушительного порыва ветра.
— Ты же можешь защитить меня! Ты же можешь… — залепетала она сквозь грохот сердца. Его сердца или своего — не разобрать. — Вместе мы справимся с ним!
От её слов бастард вздрогнул, мягко отнял от себя её руки и, приобняв за плечи, заглянул в глаза:
— Простите, принцесса, я не могу. Он мой хозяин… Он мой отец.
Тон, каким скорпион это произнёс, окатил Ровену, словно ледяной водой. Несомненно, Сто Семьдесят Второй испытывал перед ней вину за ту ночь, но, видимо, недостаточно сильную, чтобы решиться на убийство хозяина. Однако отступать Ровена не собиралась. Возможно, это единственный шанс спастись, и упускать его стало бы непростительной ошибкой. Подцепив пальцами маску осквернённого, она стянула её к подбородку и нежно коснулась обезображенной шрамами щеки.
— Что ж это за отец такой, уродующий собственного сына ради забавы?
Губы скорпиона приоткрылись, дыхание замерло, голубые глаза впились в неё, словно жаждущий впивается в сочный плод, сорванный с дерева посреди пустыни. Обтянутая перчаткой рука дёрнулась в порыве коснуться её руки, но остановилась всего в сантиметре.
— И всё-таки он мой отец, — сдавленно проговорил Сто Семьдесят Второй. — Мне жаль, госпожа.
В груди склизким червём зашевелилось негодование и омерзение к самой себе. Одёрнув ладонь, Ровена одарила скорпиона холодным взглядом:
— Что ж, тогда веди меня к своему отцу.