В слово «отец» она вложила всё своё презрение. Ей стало отвратительно и ненавистно даже то, что так бережно лелеяла всё это время, томясь в опостылевших стенах своей клетки — назвать иначе спальню, превратившуюся в тюрьму, язык не поворачивался. Ровена от всего сердца презирала себя, такую слабую, беспомощную и глупую, верящую в чудеса. Она презирала своё бессмысленное стремление добиться справедливости, всем сердцем ненавидела Сорок Восьмого, так и не вернувшегося спасти её, ненавидела Севира с Максианом и даже собственного отца, сгинувшего из-за никому не нужного благородства. Кого спасать от рабства? Этих малодушных трусливых тварей, целующих ноги своим истязателям? Ради кого бороться? Ради чего?
«Нет, не смей поддаваться отчаянию, не всё ещё потеряно, — словно молитву, мысленно повторяла Ровена, при этом чувствуя, как падает в бездну. Нет, Харо жив, и он придёт за ней! А если даже погиб, есть ещё Перо. Севир никогда не бросит её в беде, кто угодно, только не Сто Первый. — Не смей сдаваться! Не смей!..»
Она твердила себе это до тех пор, пока Сто Семьдесят Второй не остановился у тяжёлой лакированной двери в конце коридора. Другой скорпион, охраняющий покои первого магистра, даже не шелохнулся, хотя в его осанке чувствовалось напряжение. Может, он каким-то чудом подслушал их разговор, а может, что-то знал — Ровене было уже безразлично.
На стук ответили сразу. Бастард толкнул дверь и посторонился, пропуская Ровену вперёд. Брутус сидел в глубоком мягком кресле, уткнувшись в какой-то документ. Царящий в кабинете живой полумрак дышал шифоновой занавесью, раздувающейся парусом на ветру, пульсировал мягким светом изящного торшера, льющегося из-под золотистой бахромы узорного абажура, поскрипывал оконными створками, покачивал, словно в приветствии, пушистыми кисточками шнурков балдахина.
Проходя на негнущихся ногах мимо стола чёрного дерева, сплошь заваленного кипами бумаг и стопками книг, Ровена не могла оторвать глаз от позолоченного ножа для писем, тускло поблёскивающего на самом краю. Больше всего на свете ей хотелось видеть эту витиеватую рукоять с самоцветами торчащей из шеи Брутуса.
При этой мысли сердце гулко заколотилось, и без того непослушные ноги налились свинцом. Всего несколько шагов к столу, затем ещё столько же к креслу, замах, и вот уже кровь брызжет фонтаном на изящный столик, на дорогущую атласную обивку, расползается багровыми кляксами на белом листе. И этот хрип… Как же изумительно-прекрасен предсмертный хрип бездушного монстра!
От волнения руки мелко затряслись, и тошнота подступила к горлу. «Я просто ни на что не годная слабая девчонка, а ещё хотела освобождать кого-то!»
— А-а, моя ненаглядная жена! — пренебрежительно протянул Брутус, не отрывая взгляда от документа. Никаких кровавых клякс на нём не было. — Прошу, располагайся. Вина?
— Да, благодарю, — тусклым голосом отозвалась она, присаживаясь на краешек софы напротив.
В хрустальном графине на столике соблазнительно сверкала рубиновая жидкость, рядом стоял бокал на серебряной ножке, так и просящий наполнить его до краёв. Ровена подождала, когда магистр проявит хоть толику учтивости, но тот продолжал изучать чёртов листок, будто в нём была начертана судьба всего Прибрежья. Тогда она потянулась к графину, позабыв о приличии, и тут к ней на выручку пришёл Сто Семьдесят Второй. Он неторопливо наполнил бокал, проигнорировав при этом хозяйский, и осторожно опустил его на край, чтобы было легче дотянуться. Ровена сухо кивнула в благодарность и сделала крошечный глоток, с трудом поборов навязчивое желание выпить содержимое залпом.
Наконец Брутус, недовольно поморщившись, отложил документ и пристально, с иронией, взглянул на Ровену, но кроме насмешки в его глазах угадывалось кое-что ещё — та самая холодная ярость, о которой пытался предупредить его отпрыск. Тщательно скрываемая, но всё же вполне ощутимая. «Интересно, почувствовала бы я эту ярость, не предупреди о ней Сто Семьдесят Второй?»
— Прекрасно выглядишь, моя дорогая, — уголки губ Брутуса слегка приподнялись, и это не предвещало ничего хорошего. Он потянулся к своему полупустому бокалу, при этом недовольно зыркнув на скорпиона — видимо, гадал, намеренно ли тот обделил его вином или по глупости.
— Благодарю, — отозвалась Ровена. Помня наставления бастарда, она старалась избегать прямого взгляда.
Магистр опустошил свой бокал и, причмокнув губами, громко поставил его на столешницу.
— Я бы даже сказал, слишком прекрасно для твоего безнадёжного положения.
— А так ли оно безнадёжно? — вопрос был адресован самой себе, но вырвался вслух прежде, чем она успела сообразить.