— Я тебя понял… брат, — Керс сухо ухмыльнулся. — Есть ещё претензии? Выкладывай, не стесняйся.
Поджав губы, тот покачал головой, то ли отвечая на вопрос, то ли осуждая за сделанное, а может, и всё сразу.
— Имя хоть мальку дали? — вдруг захотелось узнать. Всё-таки нечасто увидишь вольного осквернённого, не считая уруттанских танаиш.
— Дали, — неохотно отозвался Бродяга и поспешил обратно к себе домой.
Керс смотрел ему в спину до тех пор, пока бывший друг не скрылся за дверью. Весь мир отвернулся от него, ощетинился зверем и, клацая зубами, гнал его прочь куда-нибудь в глухие леса, подальше от людей, подальше даже от таких, как он. Всего за одну ночь он стал опаснейшим преступником для свободных и презираемым изгоем для своих. Триста Шестой да кучка желторотиков — те немногие, оставшиеся на его стороне, но надолго ли? Хотя Альтера тоже не осуждала его, но у неё свои цели, плевать ей на всех, а вот поддержит ли его Твин, когда вернётся?
С появлением Альтеры Керс ещё больше запутался. И если раньше он считал, что вторая личность Твин всего лишь своеобразная защита, то теперь сильно сомневался в этом. Хотя куда он лезет? В самом себе бы разобраться. Слишком быстро всё изменилось, изменился и он сам. Теперь, глядя на себя в зеркало, Керс не знал, кто перед ним и чего ожидать от этого незнакомца. С одной стороны, это даже нравилось ему, с другой — до жути пугало… А ещё пугало, что полжизни он провёл в иллюзии, как наивный ребёнок верил, что у него была настоящая семья, вот только на деле получилось, что они просто держались друг друга, потому что так легче выжить. Проклятая Четвёрка оказалось смерговой хмарью, а он и рад был в неё верить.
Твин и Слай не особо нуждались в ком-то, в их мирке места для других никогда не оставалось. Харо — одиночка, которого с трудом удалось растормошить, приучить к дружбе. Да он слово «любовь» впервые услышал от него, Керса! Поначалу в голове не укладывалось, как это возможно, уже позже он понял, что таких, как Сорок Восьмой, каждый второй в Легионе. Неудивительно, что все считают скорпионов полными отморозками.
Когда Керс вернулся к дому Севира, уруттанцы уже ушли. Посёлок сиротливо опустел, и таким он видел его впервые: молчаливым, застывшим, безжизненным, только хриплый лай собак да еле слышный детский плач. И хотя едва перевалило за полдень, народ будто нарочно попрятался по домам, не высовывая на улицу и носу. Словно чуяли, как что-то безвозвратно ушло, что-то важное, заставляющее сердце Исайлума биться сильнее, разгонять стылую кровь.
Вдруг нестерпимо захотелось напиться, да так, чтоб неделю не просыхать, чтоб за один присест перемолоть всё и наконец избавиться от чёртовых мыслей, червями копошащихся в мозгах. Сработает или нет, но попытаться стоило. Сауг расщедрился на несколько бочонков арака, так почему бы не вскрыть один? И раз уж он решился покопаться в себе под кружку чего-нибудь крепкого, то лучше сделать это основательно.
Керс даже обрадовался, обнаружив каморку пустой. Альтера, видать, со своими в соседнем доме. Чего-то зачастила она к Триста Шестому, небось, науськивает народ потихоньку, продвигает свою политику.
Выудив из мешка письмо Седого, он стащил из погреба бочонок арака и отправился на поиски укромного местечка. Пустующий на окраине дом идеально подходил для такого дела и, нацедив во фляжку мутного пойла, Керс развалился на пыльном полу.
В пухлом конверте обнаружились письмо и досье. Он не испытывал большого желания перечитывать то, что и так прекрасно знал, потому взялся за исписанные мелким стариковским почерком листы, но прежде сделал для храбрости большой глоток из фляги. От ядрёности арака навернулись слёзы, а в горле запершило, будто проглотил тлеющего угля. Прокашлявшись, Керс протёр глаза и принялся читать:
«Здравствуй, Даниэл. Да, именно так — Даниэл. Я хочу, чтобы ты перестал бояться произносить своё имя вслух, и даже надеюсь, что когда-нибудь будешь называть его другим с гордостью.
Впервые ознакомившись с твоим делом, я, признаться, был поражён до глубины души и долго размышлял и над твоим поступком, и над последствиями, к которым он привёл».
«Ещё бы не поразился! Да я и сам до сих пор охреневаю», — Керс сделал ещё глоток, но поменьше, наученный горьким опытом, и вернулся к письму.
«Но я не стану осуждать тебя или попрекать, даже не буду затрагивать ту роковую ночь, приведшую тебя в Легион. И всё же я вынужден немного разворошить прошлое, чтобы помочь тебе не только простить себя, но и понять, почему ты именно такой. Наблюдая за тобой все эти годы, я позволил себе сделать некоторые выводы, и они косвенно подтвердились моим скромным исследованием.