Я даже допускаю, что на самом деле осквернённых может и не существовать, как не существовать и так называемых “чистых” людей. Все мы, живущие в Прибрежье, вполне можем оказаться одним грандиозным экспериментом мироздания, просто кто-то подходит лучше для изменений, а кто-то остаётся устаревшей вариацией человека. Но сколько бы я не вдавался в размышления, вполне возможно, что ошибаюсь. Моё дело, как старого учителя, указать тебе направление, но ты, малец, обязан сам во всём разобраться. Обязан и перед своим народом, и перед самим собой. Только в этом случае ты перестанешь слепо скитаться во мраке и сможешь определиться, кем тебе быть: рабом, позволяющим хозяевам принимать за тебя решения, потому что так проще, или новым человеком, готовым взять на себя ответственность и осознающим, что жизнь — это истинный дар».
Керс отложил письмо и залпом осушил флягу. Седой явно тронулся умом на старости лет. Или, может, в силу своего опыта, он видел нечто большее? Даже если так, старик поверил не в того. Поверил в чудовище, убивающее с самого детства, чудовище, из-за которого гибнут все, кто его окружает: родители, Мия, Слай, херова туча свободных, которых он уничтожил, не дав никакого шанса на спасение. И к этой твари взывает учитель? Эту тварь просит взять на себя ответственность? Если следовать призыву Седого, тогда лучше сразу вздёрнуться на ближайшем дереве — понести ответ за свои поступки. Впрочем, письмо было написано раньше, наверняка старик горько пожалел, что поверил, будто он, Керс, способен на что-то стоящее.
«Прости, Седой, но ты ошибся. Может, не в своих теориях, но во мне уж точно».
Интересно, знал ли старик о «нулевых»? И если знал, почему ничего не написал об этом? Чёрт, а ведь ответ здесь, в Исайлуме! Та ищейка… Вихрь говорил, ей многое известно, так почему бы не спросить у неё?
Керса разбудило неугомонное тявканье под окном. В доме стояла темнота хоть глаз выколи. Тело ныло, голова гудела, во рту будто гиены нагадили. Кое-как поднявшись на ноги, он нашарил на поясе зажигалку и в свете колышущегося огонька наполнил флягу доверху. От жажды арак не спас, только хуже сделалось, пришлось тащиться к колодцу. Студёная вода привела немного в чувства, и он, увлёкшись, даже плеснул себе на голову, чтобы окончательно прийти в себя. Живот урчал, прося чего-нибудь съестного, но голода не ощущалось. Решив, что можно потерпеть, Керс залил в себя немного уруттанского пойла и побрёл к дому, где держали пленницу.
В крепком срубе, сидя за столом, от скуки клевал носом Триста Шестой. На скрип отворившейся двери здоровяк поднял голову и мутным взглядом уставился на него:
— О, братишка! А мы тебя полдня искали. Ты где пропадал?
В ответ Керс потряс флягой, предлагая другу выпить. Тот сморщил плоский нос для виду и вылакал зараз почти половину арака.
— У меня дело к тебе есть, — Керс забрал назад драгоценную ёмкость, вот же присосался! — Хочу с ищейкой парой слов перекинуться. Пустишь?
Здоровяк растерянно почесал затылок:
— Ну ладно. Только чтоб Севир не узнал, мне проблемы не нужны.
— Не узнает, — он подцепил пальцем протянутую связку ключей, прихватил запасную масляную лампу и, повозившись с замком, завалился в комнату, где держали ищейку.
Пленница сидела в дальнем углу, обхватив колени скованными руками. Завидев его, она встрепенулась и плотоядно оскалила белоснежные клыки.
— Поверить не могу, кого я здесь вижу! — пригладив растрёпанные волосы, ищейка облизнула губы и кокетливо выгнула спину.
А самка-то привлекательная! Миловидное личико, стройная фигурка, угадывающаяся даже сквозь мешковатую форму, манящая улыбка… Что-то было в ней хищное, животное, но в то же время притягательно-завораживающее. Нестерпимо захотелось прикоснуться к девчонке, почувствовать её тепло, а может, и не только прикоснуться… Керс на мгновение ощутил её дыхание и жар, когда представил, как проникает в неё, даже услышал сладостный стон.
«Чёрт, о чём ты думаешь, придурок!» — он замотал головой, прогоняя назойливые мысли. Они будто не принадлежали ему, кем-то нашёптываемые, настырно лезли в голову. Глоток арака быстро привёл его в чувства, и, стараясь не пялиться на девчонку, Керс устроился в углу напротив.
— А чего так далеко? — ищейка обиженно надулась. — Можешь присесть ближе, мой сладкий, я не кусаюсь.