Перестрелка продолжалась большую часть дня с интенсивностью, свидетельствующей о мощной атаке на резиденцию, а за час до полудня громкий взрыв мины потряс Гулаб-Махал и потревожил птиц, прятавшихся от жары на деревьях в саду, они захлопали крыльями и испуганно галдели.
Алекс слышал грохот выстрелов и разрывы снарядов с потрясающей ясностью. Мерцающая жара над крышей, казалось, вибрировала при этих звуках и била его тело с той же регулярностью, с которой канонада ударяла по голове.
Это была еще одна атака на резиденцию… или наконец подошел Хэвлок? Но это не мог быть Хэвлок. Если прибыли войска освободителей, город встревожился бы, и бои уже шли бы на улицах. А выстрелы слышались только со стороны резиденции…
«Если бы я только мог уйти, — думал Алекс. — Если бы я только мог узнать новости. Сколько они могут продержаться?» Было невыносимо лежать, прислушиваясь к гулу канонады, зная, что все это означает, понимая, что сейчас происходит внутри обстреливаемой, осажденной резиденции, и ничего не предпринять — ничего.
Алекс в течение дня принимал отвратительное питье, принесенное Рахимом, молчаливым слугой, присматривавшим за ним. Бегам-сахиба приготовила его, сказал он. Алекс пил, не возражая, и лекарство ослабило головную боль, принесло мгновенный сон. Так прошел для него день, отмеченный вторым серьезным штурмом резиденции. Но хрупкая оборона продолжала держаться.
Надежда на спасение в осажденном гарнизоне начинала ослабевать. Армия Хэвлока, перешедшая границу Оуда в последние дни июля, одержала последовательно две победы, однако понесла тяжелые потери, обнаружив свои позиции под угрозой со стороны сил Нана Саиба, и вернулась в Мангалвар ждать подкрепления. Дважды в начале августа Хэвлок начинал двигаться к Лакноу, но оба раза был задержан: сначала вспышкой холеры, а затем мятежом в Гвейлиоре. В результате пришлось оставить базу и вернуться в Каунпур.
Новость об отступлении оккупационных войск была встречена жителями Лакноу с великой радостью, и положение осажденного гарнизона — а также горстки беженцев в Гулаб-Махале — стало более опасным. Большая часть повстанцев и населения, запуганная тем, что армия мстителей находилась совсем рядом с городом, воспрянула духом, когда выяснилось, что противник не только отступил, но и покинул границы Оуда.
Звуки перестрелки со стороны резиденции стали составной частью жизни в Гулаб-Махале: такие же привычные, как мычание коров, воркование голубей или поскрипывание колеса колодца. Для беженцев это была успокаивающая канонада, поскольку она свидетельствовала о том, что гарнизон все еще держался и резиденция не пала…
Восемнадцатого августа произошел третий штурм (Алекс выцарапывал даты гвоздем на стене павильона), и беженцы с напряжением, затаив дыхание, ждали звуков мушкетного огня, который начался после тишины, воцарившейся по окончании штурма. Услышав их, они почувствовали, как нервы и мускулы расслабились от облегчения, и вздохнули свободно, словно после приступа удушья. Три дня спустя беженцы услышали грохот взрывающегося пороха, и Дасим Али сказал в тот вечер, что это работа гарнизона, который успешно подорвал Иоханнес-Хаус, оплот мятежников за границами обороны, из которого велся перекрестный огонь по резиденции.
Но на следующий день прозвучали новые звуки. Звуки выстрелов с юго-востока.
— Господи… они здесь! — закричал Алекс, подбежав к парапету под барабанящим ливнем, принесенным муссоном, и прислушиваясь, а дождь обтекал его теплым потоком.
Это могло означать только одно: Хэвлок снова шел на Лакноу. И вдруг ливень ослаб, начал дуть теплый ветер. Выстрелы отчетливо доносились сквозь сырой, чистый воздух.
Беженцы слышали канонаду с перерывами в течение всего дня и большую часть следующего, и Валаят Шаху впервые пришло в голову, что Бог, вероятно, был на его стороне, когда он согласился приютить измученных людей, и что когда-нибудь он и его семья будут спасены от уничтожения. Эта мысль не принесла ему особого удовлетворения, поскольку, если бы не измена и резня в Каунпуре, он предпочел бы умереть в битве с оккупантами, чем принимать от них милость.
Но орудий Хэвлока больше не было слышно. И новостей о его армии тоже. Август медленно подошел к концу, наступил сентябрь. Истощенный, умирающий, измученный гарнизон в Лакноу держался, и потрепанные британские флаги гордо вились на флагштоке; его часто сбивали, но тут же восстанавливали ценой многих жизней на крыше обстреливаемой резиденции.