Алекс принял такое объяснение и мог продолжать верить ему еще долго, если бы не неожиданная гроза, разразившаяся среди ясного вечернего неба четыре дня спустя.
Он спал на открытой крыше. Первым знаком приближающейся грозы стало то, что Алекс проснулся от ощущения, будто на него выплеснули ванну холодной воды. Это был не теплый дождик после жаркого дня, а холодный осенний дождь, сопровождаемый ветром, обрушившийся на Алекса и заставивший промокнуть до костей. Он промок еще до того, как проснулся. Крыша была залита водой.
Во время муссона часто шли дожди, струи попадали прямо на крышу, и Алекс спал под навесом. Сегодня же ветер задувал потоки воды под верандообразный павильон, где были развешены шторы, и здесь было так же холодно и сыро, как на открытой крыше.
«Вот где я поймаю пневмонию», — раздраженно подумал Алекс, ползая в непроглядной темноте, пытаясь высвободить промокшие шторы. Вдруг он почувствовал, что на крыше есть кто-то еще. Сквозь порывы ветра, потоки дождя и хлопанье штор до него донесся голос Винтер, звавший его по имени.
— Алекс… Алекс… где ты?
— Здесь, — крикнул он. — Что ты тут делаешь? Иди обратно. Где ты?
Алекс стал искать ее в темноте и поймал мокрую руку. Тут же короткий, мощный порыв ветра сдул грозу так же внезапно, как и нагнал. Только дождь продолжал падать на крышу с легкими всплесками, словно капли попадали в озеро.
— Винтер, ты с ума сошла? — возбужденно произнес Алекс. — Ты промокнешь. Возвращайся к себе в комнату.
Он услышал ее немного дрожащий смех.
— Я уже промокла. И не пойду вниз без тебя. Ты не можешь оставаться здесь всю ночь. Опять заболеешь. Нам уже хватит неприятностей.
— Ты говоришь, — сказал Алекс, — точно так же, как нянька, когда мне было лет шесть. Хорошо, я пойду. Осторожнее на ступеньках. Если упадем в такой темноте, то сломаем себе шеи. — Принадлежавшая когда-то Сабрине комната после холода и сырости на крыше показалась душной. Здесь горела масляная лампа. Пламя дрожало на сквозняке, и раскрашенные алебастровые деревья, птицы, цветы, казалось, двигались на свету, словно живые, а изгиб розового потолка был полон мягких теней, поэтому было трудно определить его высоту.
Алекс взял у Винтер полотенце, вытерся, снял промокшее белье и закутался в длинный голубой муслин. Он сел на резную раскрашенную кровать и оглядел комнату, милую, веселую, по-детски грациозную из-за фигурок и чистых цветов, хоть и потертых, но все еще ярких. А потом Алекс взглянул на свою жену.
Ее волосы были распущены на ночь, и сейчас она отжала из них воду и собрала в тяжелый блестящий узел. Руки Винтер были подняты, и промокшее короткое хлопковое сари облепило ее тело, четко выделив каждый изгиб. Теперь это тело не казалось Алексу хрупким, как тростник.
Она закончила приводить в порядок волосы и сказала:
— Здесь есть еще одна циновка. Ты не будешь возражать против того, чтобы лечь на полу?
Алекс не ответил. Винтер повернулась к нему и увидела, что он все понял. Вокруг его рта появилась белая тень, глаза расширились и стали ярче обычного. Она стояла неподвижно, отважно глядя на него уверенным и немного тревожным взглядом.
Спустя одну бесконечную минуту Алекс произнес так, словно ему было трудно говорить:
— Это мне?
— Да.
Он протянул руку, и Винтер медленно, словно во сне, приблизилась к нему. Алекс обнял ее и сказал совсем незнакомым ей голосом:
— Почему ты не говорила мне? О, любовь моя… моя маленькая любовь.
Он вдруг рассмеялся — смех больше походил на сдерживаемое рыдание — и заглянул Винтер в лицо.
— Подумать только, ведь я держался подальше от тебя в течение нескольких недель… месяцев. Потому что я боялся этого.
Его руки сорвали мокрое сари, пальцы проникли в тяжелые волны влажных волос, губы приникли к губам Винтер, вычеркнув все мысли.
Глава 50
Их безоблачное счастье длилось лишь три дня. Три дня и три ночи полного, чистого восторга и упоения, еще более сладкого из-за того, что они были вырваны из безобразной мешанины крови, страха и ярости, заливших всю Индию.
Они обладали целым королевством, а комната Сабрины была благоухающим садом, удаленным на сотни миль от грубой реальности воюющего внешнего мира. Им так о многом нужно было поговорить, спросить, так много вспомнить и забыть.