Винтер написала снова и более настойчиво, но не смогла их убедить. «Даже если я скажу им то, что передала мне Амира, они все равно не приедут, — думала Винтер, — потому что не поверят в это. Или будут надеяться, что это неправда, и скоро заставят себя поверить в то, что это невозможно. Я ничего не могу с этим поделать».
В свой последний день перед отъездом из Лакноу она снова в полдень вышла на речную террасу. Теперь было еще жарче, чем в тот день, когда она виделась с Амирой, и даже широкополая шляпа не могла помешать солнцу, которое жгло ее плечи. День был таким же недвижным и беззвучным, как и в тот раз. Даже павлин куда-то пропал. Там была только Винтер со своей короткой, черной тенью на каменных плитах и маленький уж, гревшийся на ступеньках, который с сухим шорохом уполз, когда она появилась.
Прошлой ночью Конвей устраивал прощальный прием. Это была разгульная попойка, длившаяся до самого утра, и его пришлось на руках нести к карете, в которой они должны были совершить обратное путешествие в Лунджор. Он категорически запретил Винтер ехать верхом, сказав, что у него нет желания возиться с ней, если она получит солнечный удар. Но зрелище безжизненной и пропитанной коньяком туши своего мужа, посаженного в карету, оказалось для нее слишком невыносимо, и она приказала оседлать своего коня.
Уезжая, она оглянулась на Каса де лос Павос Реалес. На апельсиновые деревья и лимонные рощи, на гранаты и парки, которые так мало изменились за долгие годы. И думала, как когда-то Сабрина: «Может быть, я больше никогда этого не увижу». Но она не думала об этом с любовью и тоской, как Сабрина. Красивый, мирный дом не имел для нее такого значения, как для Сабрины: в нем не было ни счастья, ни воспоминаний. Они были в Гулаб-Махале, но Гулаб-Махал был закрыт для нее. Он все еще был, как фата моргана — мерцающий мираж. Недоступная луна.
Путешествие в Лунджор было жарким и утомительным, и хотя расстояние было не таким уж длинным, им понадобилось четыре дня, чтобы преодолеть его, потому что лошади быстро уставали из-за жары. Конвей ворчал, ругался и ныл и постоянно утешал себя бренди. Снега на севере таяли, и река стояла выше, чем было в тот раз, когда они пересекли ее, направляясь в Лакноу. На мосту гулко отдавался стук лошадиных копыт, и Оуд остался позади.
Глава 35
Вечером последнего дня апреля комиссар и его жена снова въехали в массивные ворота своего дома в Лунджоре. Двумя часами позже они уже обедали в той же самой теплой компании, которая была у них на свадьбе.
За исключением мистера Джоша Коттара, отправившегося по делам в Калькутту, они все были здесь: Лу Коттар, Крисс и Эдгар Уилкинсоны, полковник Маулсен, майор Моттишам и еще полдюжины остальных.
— Я заранее послал им приглашения, — сказал Конвей. — Я не планировал что-то грандиозное, но что плохого, если мы вместе отпразднуем наш приезд?
— Пока вас здесь не было, это место напоминало морг или молитвенное собрание, — сказала Лу Коттар. — Мне было так скучно, что на моем лице появились две лишних морщинки, а, видит Бог, их и так предостаточно. Большинство твоих подопечных дам не считают меня достаточно порядочной, поэтому без тебя меня очень редко приглашали на вечеринки. Странно, не правда ли? Возможно, они не доверяют своим мужьям! Хотя я не могу понять — почему. Ведь почти все мужья, за редким исключением, достаточно ленивы, чтобы причинить кому-либо вред.
— Кого же ты считаешь исключением, Лу? — спросил комиссар с улыбкой. — Уж не меня ли?
— Ни в коем случае, — миссис Коттар вскинула брови. — Но ты, по крайней мере, устраиваешь более-менее сносные вечеринки во всем Лунджоре.
— Но ведь не только на моих вечеринках тебе было весело, а, Лу? — сказал комиссар, дотрагиваясь до ее руки.
— Ну, это же было, по крайней мере, пять лет назад. Или, может, больше? В те времена ты был большой красивой скотиной. Помнится, я фактически потеряла две ночи, когда спала с тобой.
— Не могли бы мы это повторить?
— Тебе это не под силу. Ты слишком груб, Кон. Ты жирный и лысый и слишком много пьешь. И если бы не твои вечеринки, я решилась бы порвать с тобой. Но ты уже вошел в мои привычки, а я слишком ленива, чтобы их менять.
— Я слышал от женщин о тебе столько плохого, Лу, что просто не знаю, почему я тебя до сих пор терплю, — сердито посмотрев на нее, ответил комиссар.